В белёсой дымке тают провода,
Ольховый лес поёжился в тумане,
Вкус прошлых лет - разжёванный миндаль,
Суть многих фраз - остывший чай в стакане.

Промозглым утром невзатяг курю,
Куда-то мчатся быстро электрички,
Вселенский разум вновь зажёг зарю,
Как будто в небе кто-то чиркнул спичкой.

Смотрю на рельсы стоя на мосту,
Приблудный кот о ногу мне потёрся,
Затих вдали на шпалах дробный стук,
На кой я в рань на этот мост припёрся?

Привычных дум объяла пелена,
Электровоз гудит мотив плаксиво,
Грустит внизу, где старая стена,
Невыпитая кем-то банка пива.

Гляжу на мир, а вижу пустоту,
Хотя ещё внутри есть силы вроде,
Я словно смутный призрак на посту,
Не видя, люди, сквозь меня проходят.

Поднялся ветер - буйный лиходей,
За хлебный мякиш воробьи слетелись драться,
Нет, не хочу обратно в мир людей,
С моста совсем не хочется спускаться.

Я думал, что родился на Земле,
Я верил в ослепительные звёзды,
Считал минуты отраженьем лет,
А вакуум вдыхал, как будто воздух.

И смысл глубинный в темноте искал,
Не зная, что она являлась светом,
По лестницам ступенчатым шагал,
Среди железных человечьих клеток.

Но стены заглушали звук шагов,
Я видел то, как старились другие,
Был в смрадной башне беспощадный бог,
Которому подвластны все стихии.

Я мыслил, что вверху царит простор,
А там в ряду стояли саркофаги,
Застыл на месте запада восток,
И небо оказалось из бумаги.

Здесь выхода и входа больше нет,
Роятся мухи в погребальных урнах,
Парад обезображенных планет,
Под видимым влиянием Сатурна.

Который называет себя Эль,
Приснившись разделённым андрогинам,
Ведя с самим собой давно дуэль,
Где род людской, как агнец, в ней погибнет.

Та башня - изначальный Вавилон,
Смешались в нём латынь, санскрит и идиш,
Постигнешь, как под маской правит зло,
Когда её со стороны увидишь.

Сняв зелёное манто,
Листьев цвет меняя,
Раскрывает свой бутон,
Роза голубая.

А она совсем, как ты,
Экзотична очень,
Затаённые мечты,
Воплощает ночью.

Как влекут твои духи,
Голубая роза,
Карамельных губ зефир,
Ветреная поза.

Потанцуй со мною свинг,
Томная кокетка,
Аромат тончайших вин,
Не стесняйся, детка.

И не бойся быть собой,
В этом море бурном,
Я, как ты, видать, изгой,
Среди роз пурпурных.

Однотипность их миров,
Для тебя напрасна,
Избежал Амур шипов,
Поцелуй же страстно!

Кольца радости, ошейник печали,
Антрацитовый тянется вечер,
Вздорной дамой в потёртой вуали,
В дверь стучится последняя встреча.

Манекеном застывшее счастье,
На губах разводы помады,
Грёз пустых истёршийся ластик,
Не хочу! Повторений не надо.

Глаз кофейных уставшие блики,
И слова, что полные яда,
Взбитый мусс из свежей клубники,
На душе оставляет осадок.

В клетке бьётся нелепая птица,
Не заметив, что дверца открыта,
Как влекут пришитые лица,
В ярком свете фальшивых софитов.

Но потом наважденье проходит,
Как мотив надоевшего танго,
Ведь любовь подвержена моде,
А казалось, что в ней скрыта тайна.

Мой внутренний Му под толщей воды,
Заброшенный храм забытого бога,
Потухших вулканов сиреневый дым,
Алтарь превратился в приют осьминога.

Му внешний лежит за гранью миров,
Нефритовый феникс родился из пепла,
В наполненном кубке змеиная кровь,
Земная душа в потёмках ослепла.

И где-то бредёт среди пустоты,
Чтоб путь отыскать к мятежной свободе,
Читая веков прошедших листы,
А время уходит, незримо уходит...

Коралловый Му, далёкая песнь,
Сны верно хранят чудесную негу,
Дух ищущий там, проекция - здесь,
То лишь альтер эго, одно альтер эго...

Погубленный Му, твой зов не умолк,
Пусть стёрся годов помятый пергамент,
Я помню смотря на мраморный мол,
Нас звали атланты, мы были богами.

­Му — слово в китайском и японском языках, обозначающее отрицание или отсутствие, также известно из чань-буддизма как «ни да, ни нет», то есть ответ на вопрос без однозначного ответа. Другое значение Му - затопленный континент, отождествляемый с Атлантидой.

Щебетал скворец поутру,
Лошадей ямщик матом крыл,
"Нынче, Дарья, видно помру",
Так Касьян жене говорил.

"Да не рви ты душу, Касьян,
Семь детишек просят еды...",
Надрывался ветер-смутьян,
Отцветали в мае сады.

А Касьян дышал тяжело,
И хрипел протяжно в углу,
Небо тучами заволокло,
Свод окутав в сизую мглу.

Застонала гулко гроза,
Прокляв будто краденый рай,
Меньший Прошка бился в слезах:
"Тятя, тятенька - не умирай..."

В дверь вошёл хозяин Рыжов,
И прищурился алчно, как тать:
"Три рубля за вами, должок,
Знать с квартиры, надыть, съезжать".

Перед ночью умер Касьян,
Ветер в поле стих, онемев,
Дети спали в куче тряпья,
Голосила Дарья во тьме.

В направлении Гаваны,
Покидая гавань слёз,
Отплывает утром рано,
Смуглый опытный матрос.

На рыбачьей тёмной шхуне,
Чтоб найти иной приют,
Где в лазоревой лагуне,
Рыбы донные поют:

О, портовая Гавана!
Повидавшая века,
В буре жизненной ты станешь,
Уголком для моряка.

В пене волны из Ямайки,
На просоленных камнях,
Раскричались громко чайки,
Зло трепещет в ветер флаг.

Ждут вальяжные мулатки,
На песчаных берегах,
На чьей коже виден гладкий,
Жарких тропиков загар.

И матрос, пропахший ромом,
Лишь качает головой,
Прочь, вчерашняя истома,
Мерить мили не впервой.

­В направлении Гаваны,
Мчится шхуна по воде,
Но в объятиях тумана,
Не видать её нигде.

Цветут сады, роняя белизну,
Соцветий очарованных невинность,
Весне отдав недолгую повинность,
На землю упадут предавшись сну.

В саду моём растущий абрикос,
Зажёг спонтанно розовые свечи,
Апрель холодный омывает плечи,
Прохожих, что зонты забыли в дождь.

Цветёт черешня вместе с алычой,
Как славно гомонят скворцы шальные,
И светлая приходит ностальгия,
По стёклам светом солнечным течёт.

Тюльпанов сонм алеет поутру,
Даря душе забытую отраду,
Крыжовник зеленеет у ограды,
Качается рябина на ветру.

Но только недалёкий род людской,
Погряз веками в непрерывных войнах,
Гремит набатом пушек хор убойно,
А у природы нега и покой.

Песчинки зависающих минут,
Остановилось на мгновенье время,
Смотри, людей заносчивое племя,
Сады как неприкаянно цветут.

Где тропиночка, вся заросшая,
У колодца с водой родниковой?
Деревенька людьми позаброшена,
Машет тополь, мне с детства знакомый.

То ли умерли, то ли разъехались,
Как на крик в тишине не сорваться?
А лицо потускневшее в зеркале,
Не даёт снова мыслям собраться.

И увечным хожу в раннем мареве,
Вспоминая часы и минуты,
Тут туман заволок крыши старые,
Белым саваном плотно окутал.

С корнем вырванный я из земелюшки,
Хоть и тянется сердце навстречу,
Из бурьяна простая постелюшка,
Подуставшие нервы полечит.

Подевались куда в небе ласточки?
Сколько гнёзд их висело когда-то,
Да и коршуны, совы и ястребы,
Навсегда улетели куда-то.

Уведи, тропинка родимая,
В те края, к заплутавшему счастью,
Чтоб натура моя нелюдимая,
Позабыла былые напасти.

Коли нет неразменного рублика,
Жизнь моя, словно тонкая веточка,
Лишь одна ты спасаешь, голубушка,
Греешь душу, из меди монеточка.

Ой, монетка моя, ты монеточка,
Как и я завсегда завалящая,
У порога стоит табуреточка,
А в бутылке зелье хмелящее.

Коли нет ни дружков, ни зазнобушки,
Прожигаю я жизнь сальной свечечкой,
Аки градом побитый воробышек,
Ведь желать мне, признаться, и нечего.

Ох, монетка моя, ты монеточка,
Загулял во трактире я в пятницу,
А теперь небо серое в клеточку,
Да жандарм, будто пёс, злобно пялится.

Так монетка стала подруженькой,
Хоть сама о том и не ведает,
Эх, судьба моя - мелкая лужица,
Ах, ты доля - проклятая, бедная.

Ой, монетка моя, ты монеточка,
Что с похмелья небрежно утрачена,
Завязалась судьбы трудной ленточка,
Мной, видать, за грехи всё уплачено.

Распашу я малое полюшко,
Наступая ногой в борозду,
Ах ты воля, желанная волюшка,
По землице весенней пройду.

Там осина растёт долговязая,
Прогуляюсь чуток не спеша,
Вишь, кобылка устала саврасая,
Отдохнёт пусть живая душа.

Эк, скворцы раскричались, разбойники,
Птахи глупые, что же с них взять?
А мне снились сегодня покойники,
К перемене погоды, видать.

Мне мерещилась мёртвая матушка,
Да рукой всё манила к себе,
Плуг достал поутру я, ребятушки,
Так как тошно в холодной избе.

И пошёл ковырять я землицу ту,
Что кормила и будет кормить,
Не тянуло чтоб к пьяному омуту,
Да душой постаревшей не гнить.

Эй, давай, просыпайся, саврасая!
Допахать нам осталось клочок,
Эх, тоска ты моя седовласая,
Крепко в землю врастай, мужичок.

Распахал я малое полюшко,
И кобылке насыпал овса,
В небесах, будто лучшая долюшка,
Облаков заплеталась коса.

В соавторстве со Смотрящей Из-под Земли

О, нет! Она не умерла!
Аид соврал по воле Зевса,
Орфей, чтоб разорвать завесу,
Смотрел в волшебных зеркалах:

В потоке времени текучем,
Живёт, как прежде Эвридика,
Прекрасна тем же чудным ликом,
Что Афродиты вечной лучше.

Орфей с ума сошёл от горя,
И страстно упросив богов,
Желая отыскать любовь,
Застыл отчаянным у моря.

Но Хронос подсказал:"Войди,
Моя готова колесница,
В веках людей различных лица,
Там Эвридику ты найди".

Помчалось время в тот же миг,
Искал Орфей её в эпохах,
Лишь разочарований вздохи,
Ах, Эвридики нет средь них...

И вот виток промчался лет,
Её нашёл он, боги вняли,
В миру, где души променяли,
На интернет и блеск монет.

Здесь, как и все, жила она,
Душой и мыслями чужая,
Хоть и ответных чувств не зная,
Но счастлива, ведь влюблена.

За ним смотря издалека,
Своей мечтой, обыкновенным,
Его любя ничуть не меньше,
Чем и её - кто ждал века.

Сквозь все эпохи и края,
Ведомый негасимой страстью,
Орфей был безоглядно счастлив,
Здесь наконец её найдя.

Любовь - вот что смертей сильней!
От встречи - больше исступлённый,
С преградами не церемонясь,
Решил украсть её Орфей.

Но та, чьё сердце билось здесь,
Другого мира и не зная,
Путы порвав, ступила с края,
Самой ужаснейшей из бездн.

Тяжёлый путь Орфея - зря!
Смертей всех нелюбовь страшнее,
Боль истины нашлась Орфеем,
Сквозь все эпохи и края.

Ты моя гаванская сигара,
Я тебя курю уже полгода,
Струнами звени, моя гитара,
В сводчатых подземных переходах.

Ты моя зависимость больная,
Но с тобою счастлив я бываю,
Вечером ненастным обнимая,
И другую в мыслях не желаю.

Я тебя курю без остановки,
Фильтр в помаде чёрной еле тлеет,
Ты моя бесовка-полукровка,
Ни о чём с тобой я не жалею.

Эти все порядочные леди,
И мизинца твоего не стоят,
Ты со мною рада жалкой меди,
И кольцо не просишь золотое.

Чем привлёк? А разве это важно?
Расстелю ковёр травы душистой,
Я так много женщин знал продажных,
А тебе дарю любви монисто.

Ты моя желанная Гавана,
Нет, не надо пристань мне иную,
А язык скользит, как игуана,
И соски взведённые волнуют.

Выкурю тебя я без остатка,
Пробежит потерянное лето,
Ты моя последняя фанатка,
Но ценю, поверь, я не за это.

Былые демоны любви,
В потёмках сердце не тревожат,
Мне ближе каменное ложе,
Чем аромат испанских вин.

Надежд тяжёлый галеон,
Не смог доплыть до Тенерифе,
При шторме наскочил на рифы,
А потому затоплен он.

Чей взгляд порочный ядовит?
То смерть усталая в карете,
Других безумцев ловят в сети,
Слепые демоны любви.

Чтоб наигравшись - разлучить,
Шипами страсти кожу раня,
В миазмах липкого тумана,
Ликёр черешневый горчит.

В пустынном доме миражи,
И как хрустальная монета,
Души разорванной плацента,
При лунном свете дребезжит.

На избе красная звёздочка,
Это память про подвиг солдат,
Чьи в земле истлевшие косточки,
Под плитой гранитной лежат.

Облупилась краска от времени,
И изба обветшала вконец,
А когда-то с кепкой на темени,
Уходил по призыву юнец.

Он стоял с папироской под липами,
Успокаивал шутками мать:
"Распугаешь так немцев ты всхлипами,
Чай, недолго, иду воевать,

Я стрелок, как есть - ворошиловский,
Крепок Осоавиахим,
По завету Сталина с Кировым,
Мы по-быстрому их сокрушим."

Мать с сестрой обнимали и плакали:
"Поскорее вернись, Николай!
Лишь бы фрицы проклятые драпали,
Ты нас в письмах не забывай..."

Так прошло четыре годочечка,
Им письмо с похоронкой пришло,
Выла вьюга декабрьскою ноченькой,
Небо тучами заволокло.

Прогремела Победа салютами,
От болезни мать умерла,
А сестра Николая - Анюточка,
На себя всё хозяйство взяла.

Прожила она жизнь незамужнею,
Развалился на части Союз,
И могилка её уж ненужная,
Как на сердце вниз тянущий груз.

Из деревни люди разъехались,
А колхозный усох старый сад,
Крыши хат зияют прорехами,
Сиротливо с укором глядят.

Только малая красная звёздочка,
На избе в древесину вросла,
Словно чьей-то душеньки гнёздышко,
Что покой так и не обрела.

«а жён их, мужеск и женск пол младенцы взяху за руце и за нозе опако назад, младенцев к матерем своим и вязаху, и с великия высоты повеле государь метати их в воду»
Повесть о походе Ивана IV на Новгород. Изборник

­Псы московские тянут волоком,
Над погибшими бабий вой,
Надрывается, стонет колокол,
Медный колокол вечевой.

Глянь! Куражится войско Грозного,
Избы новые все в огне,
Режут люд честной, да без роздыху,
Брызжет кровушкой царский гнев.

Русь распятая, Русь побитая,
Ноздри вырваны и язык,
Вещий колокол стал молитвою,
Наземь сброшенный он лежит.

Были вольные - стали мёртвые,
За свободушку жизнь отдав,
Для народа та доля горькая,
Русь-Московия, Русь-Орда.

Время лютое, беспредельное,
Вскачь наездником быстро мчит,
Над страной, для мира потерянной,
Медный колокол вновь звучит.

Дождь шелестит застенчивой вуалью,
Жасмин вздыхает, прислонясь к окну,
Плоть сизых туч наполнена печалью,
На донцах луж срываясь в глубину.

Не зацвели пока ещё каштаны,
Промокла утром дикая сирень,
А дождь бубнит минорно, неустанно,
И краской серой смазан длинный день.

Как будто небо опустилось ниже,
Ныряя псом в земную конуру,
По венам кровь течёт болотной жижей,
Какао в чашке гонит прочь хандру.

Но ненадолго - странная суббота,
Немеет в пледе нудная тоска,
Казалось бы настала беззаботность,
А я тревожусь вновь по пустякам.

Приелся лай - охрипший, неустанный
Промокшего, потерянного пса,
Не зацвели пока ещё каштаны,
Зависли стрелки на стенных часах.

Солёные красные воды,
Текут из подземного ада,
Птицы теряют свободу,
­В глубинах озера Натрон.

Плоть обращается в камень,
Ветер души похитил,
Место манит веками,
Смерть беспощадна, я видел...

Сотни красивых фламинго,
Рядом выводят потомство,
Вечность - иллюзия мига,
В этом её вероломство.

Вязкие воды не дремлют,
Озеро Натрон коварно,
Сохнут суровые земли,
В жарком приюте кошмара.

Африки тёмное сердце,
Шепчут кипящие воды,
Что обратили пришельцев,
В каменных птиц и животных.

Духи незримого мира,
В образах льва и гепарда,
Злые владыки эфира,
Смотрят из озера Натрон.

На севере Танзании, в нескольких километрах от границы с Кенией, лежит озеро, которому дали имя Натрон. С высоты оно выглядит как абстрактная картина: лоскуты ярко-красного, оранжевого и алого цвета, будто кто-то пролил чернила на карту Восточной Африки. Но этот пейзаж не просто экзотический. Он - смертельно опасный.Натрон - это не просто солёное озеро. Это жидкая ловушка, где сама вода убивает. Она обжигает кожу, разъедает плоть и превращает тела в подобие каменных изваяний. Неудивительно, что местные племена масаев держатся от него подальше, почитая как одновременно священное место и портал в иной мир.

Гой, ладья ты вольная,
Белой мчи лебёдушкой,
Думушки крамольные,
Вьют худое гнёздышко.

Поелику выпала,
Гунка мне кабацкая,
Тянет беспроторица,
Аки сеть рыбацкая.

Бьюся в ней я окунем,
Хоть судьба решённая,
Ране падал соколом,
Крылья обожжённые.

Сиромаху блудному,
Ирия не ведати,
Хляби беспробудные,
Бдети ноне в бедности.

Комонь мой утерянный,
Под лихим татарином,
А туги немеряно,
Род силён Тугарина.

Буди в крепкой рученьке,
Харалуг отточенный,
Я б породу сучию,
Приголубил оченно.

Гой, ладья родимая,
Проплыви по Волхову,
Там Зимцерла дивная,
Льёт туманов олово.

Чресла подуставшие,
В пляс под бубен пустятся,
Серце захворавшее,
До зазнобы-Устюшки.

Приведёт до терема,
Не кричи, гавранушка,
Кабаки питейные,
Мёд несите жбанами.

В стихотворении использованы слова из старорусского языка

С места тронулся заспанный поезд,
В свете солнечном тонет веранда,
Воздух в комнате густо настоян,
Смесью мускуса с горной лавандой.

Маргарита уехала в Ригу,
А в записке, оставленной ею,
Написала: " Какая интрига...
Знаешь, я ни о чём не жалею".

Да и я не жалею. С чего бы?
Скоро кончится тёплое лето,
Ты хотела отчаянно чтобы,
Мы на пару взяли билеты.

Маргарита уехала в Ригу,
И возможно прощанию рада,
На столе позабытые сиги,
То на память смешная награда.

Вдаль уносится август манящий,
А на фото, как свежая рана,
Предо мной её профиль изящный,
И глаза цвета волн океана.

Маргарита уехала в Ригу,
Коньяком запиваю потерю,
Ты прочитана мною, как книга,
Ветер дует в раскрытые двери.

Умолк усталый саксофон,
Зал в апельсиновых огнях,
Луны янтарной канифоль,
Стекает с неба, ум пьяня.

В ноябрьском воздухе больном,
Звенит холодная звезда,
За мельхиоровым окном,
Несутся в темень поезда.

В углу, за дальний столик сев,
В одной из дорогих клоак,
Печальный демон пьёт абсент,
И курит медленно табак.

Дробит полночную руду,
С луча спустившись лунный гном,
Залётный дрозд запел в саду,
За мельхиоровым окном.

Тепло дыхание твоё,
Белеет тонких рук фарфор,
Жжёт поцелуев мумиё,
Кроша ненужный мельхиор.

Гончар вселенский слишком груб,
Он превратил меня в металл,
Лечи скорей касаньем губ,
Я Вечность всю тебя искал.

Крутится волчком веретено,
Раньше молодою я была,
Не стучи, синичка так в окно,
Грусть-тоска всё сердце извела.

Погляжу на опустевший тракт,
Милого, сколь кликай - не видать,
Не заснётся снова до утра,
И в подушку хочется рыдать.

Закоптила сальная свеча,
Вспомнился зелёный сарафан,
Ах, зачем расстались сгоряча?
В городе завёл семью Демьян.

Утопиться думала в реке,
Да старик Ипат отговорил,
Зоренька зажглася вдалеке,
А свеча потухла, не горит.

Только ты одно, веретено,
Успокоишь душеньку мою,
Утречком светает за окном,
Про себя тихонько я пою.

А старик Ипат не стал врагом,
Понимаю - не хотел он зла,
Лучше б не послушала его,
Да теперь русалкой бы жила.

Вытру-ка горючую слезу,
Видно, бобылихой куковать,
Вой, веретено, зови грозу,
Чтоб одной на свете не страдать.

Раньше молодою я была,
Гром грохочет, ветер в стену бьёт,
В печке от любви былой зола,
И она покоя не даёт.

Лгуны, провидцы и калеки,
В котле мелькающих столетий,
Себя назвали - человеки,
Попав в расставленные сети.

Считая пустошь звёздным храмом,
Согнулись в трепетном поклоне:
Энлилю, Энки, Митре, Раме...
Не люди, нет - живые клоны.

В театре вздорном и нелепом,
Надев подаренные маски,
Хвалу воздав земному склепу,
Наивно веря, без опаски.

Парад планет - складная ширма,
У Архитектора Вселенной,
Сама Вселенная - машина,
Чья сущность состоит из тлена.

И разум - зеркало кривое,
И чувства - раненые змеи,
Провал сокрыт за аналоем,
Где сердце смертное немеет.

Не смеет дух сорваться к воле,
Суть обменяв на безделушки,
Оплот отчаянья и боли,
Мир не реальность, а ловушка.

Парад планет лишь знак на небе,
Что снова войны обещает,
Властитель времени свирепый,
Не милует и не прощает.

"Самое страшное - это преподносить суеверие, как истину” - слова, которые приписывают Гипатии Александрийской

Культурный город величайший,
Просторная Александрия,
Творили здесь Герон с Теоном,
Гипсикл, Исихий и другие,
Мужи, что славили науку,
Но время приложило руку,
Чтоб их наследие погибло,
Гипатия последним стоном,
От тех, кто славили мессию,
Испила мук ужасных чашу.

На колеснице возвращаясь,
Из школы, где преподавала,
Подробно знания Платона,
Но слух пустили, будто ведьма,
Она Ореста соблазнила,
То ложь епископа Кирилла,
Слуга Христа за всё в ответе,
Слепы блюстители закона,
Толпа одежду разорвала,
Над ней позорно извращаясь.

И долго женщину кромсали,
Кусками битой черепицы,
Ещё живую ослепили,
А изуродовав ей тело,
Его на части разорвали,
Сожгли и души запятнали,
Злодейство сделано умело,
Ей ум свободный не простили,
Ушли безмозглые убийцы,
И на людей других восстали.

Изгнав язычников, евреев,
Дома разграбили и храмы,
Потом сожгли библиотеку,
Ореста травлей заклеймили,
Невежество законом стало,
Пустые судьбы проживало,
Вот и Ореста окрестили,
Блажат духовные калеки,
Власть не приемлет своенравных,
Костёр тех знаний еле тлеет.

P.S. Гипатия Александрийская - женщина учёный, зверски убитая христианами из общины парабаланов, которые в эпоху раннего христианства состояли на службе епископов и занимались "грязной работой. Гипатия ввела в математику такие геометрические термины, как парабола, гипербола, эллипс, усовершенствовала астролябию и планисферу. После смерти Гипатии христиане разорили Александрийскую школу, а потом сожгли. Чуть позже префект Орест примирился с епископом Кириллом и крестился, а самого епископа причислили к лику святых “за его усилия по подавлению язычества и в борьбе за истинную веру”.

"Все религиозные догматы ошибочны, уважающий себя человек никогда не примет их, как непреложную истину”, — высказывание, которое приписывают Гипатии.

Жил демон во мне много лет,
К черте непрерывно толкал,
В разлитом вине на столе,
Мерещился злобный оскал.

Вино страстно демон любил,
Курил ядовитый табак,
А мне не хватало уж сил,
Поскольку жестока судьба.

И рос ежедневный кошмар,
Я раб непристойных утех,
Резвилась поганая тварь,
Крепчал демонический смех.

Всё чётче вставал силуэт,
Ведущего в пропасть моста,
Не адский тот демон, о нет!
А имя ему - пустота.

Прогнал подлеца я взашей,
Проклятья услышав из уст,
Коль демон завёлся в душе,
То мир ваш безжалостно пуст.

Птицы полночи в сизом мареве,
Оловянные облака,
Летом высохла слива старая,
К небу тянется, как рука.

Клювы медные, очи чёрные,
Жизнь отложена на потом,
Церкви маковка золочёная,
С покосившимся крестом.

Беспокойно вновь на дороженьке,
Аль разбойники грабят люд?
Птицы полночи сны тревожные,
Людям с каменным сердцем шлют.

Но не кается племя Каина,
Набивает туго мошну,
И летит во тьме душ окалина,
В первозданную тишину.

Ефросиния - напои водой,
Из священного родника,
От бессилия я почти седой,
Но судьбе назло жив пока.

Окаянные, злые сволочи,
Я соловушке нынче рад,
Надоевшие птицы полночи,
Улетайте прочь со двора.

Висят в саду застывшие качели,
Украдкой дождь по крыше барабанит,
Глядит июль в сарай гнилой сквозь щели,
Рыжеет чай невыпитый в стакане.

А я не жду ни писем, ни известий,
Ведь почтальон лет двадцать не заходит,
Стоит будильник сломанный на месте,
Лениво тучи в сером небе бродят.

Скрипят качели под порывом ветра,
Паук в веранде, будто бы отшельник,
Котомку взяв уйдёт куда-то лето,
Настанет осень, полная лишений.

Ну а пока стреляет гром из пушки,
Под вспышки молний куры раскричались,
Высокий ясень отражаясь в луже,
Качает ветви долго и печально.

А я курю, пускаю кверху кольца,
Душевный нерв отточен, словно бритва,
Летят в молчаньи капли-богомольцы,
Что позабыли все слова молитвы.

И мнится мне, как некий дух незримый,
В саду о чём-то жалобно бормочет,
Умчались к югу тучи-пилигримы,
Больное сердце разрывая в клочья.

Ну и что с того, что замужняя?
Страсть порочная нас окутала,
Скатерть выстелю с белым кружевом,
Ну а ты неси зелье мутное.

Зацелуй меня, ведьма тёмная,
Черногубая, злобоглазая,
И вдохни дыхание томное,
Нынче вволюшку мы попразднуем.

Ох, попразднуем, покуражимся,
Да попляшем выпивши голыми,
Я с тобой привык уже бражничать,
Так обнимемся, словно голуби.

Заласкай меня, хоть до смертушки,
Пряди чёрные пахнут ноченькой,
Задыхаюсь я в малой клеточке,
А тебя хочу, ведьма, оченно.

На груди моей спи до зореньки,
И в трубу вороной днём вылети,
Целовал зазнобу я голенькой,
Но теперь упал обессилевший.

Не считаю связь я ошибкою,
За другого пусть она сватана,
Пахнет лоно ведьмы кувшинками,
А язык её - свежей мятою.

Приходи ко мне, да в объятия,
От чертей коварных намаявшись,
Я сниму с тебя все заклятия,
И сгорим дотла нераскаявшись.

Когда душа окоченела,
Я пью креплёное вино,
А смерть стоит в одежде белой,
С косой звенящей за окном.

Она рукой призывно машет,
Да что-то шепчет дряблым ртом,
А я портвейн привычно вмажу,
Ей отвечая:" Не готов!"

Когда в пути моём заминка,
Чему потворствует судьба,
Смерть наряжается блондинкой,
И предлагает взять себя.

Я ей смеюсь в лицо с укором:
"Ну что ты, дряхлая? Отстань!
Черёд ведь мой ещё нескоро,
Зачем пришла в такую рань?"

Бывает так, что пью до донца,
И сам ко смерти я влеком,
Она ругается, плюётся,
Да обзывает дураком.

Со смертью брак не состоялся,
Она любовница моя,
Её ни разу не боялся,
Ну где ты, старая змея?

Гаянэ, Гаянэ, Гаянэ,
Дождь сентябрьский в лицо капли бросил,
Ты топила печали в вине,
Обвиняя пришедшую осень.

Янтари, бирюза, жемчуга,
Слёз упавших тонули в фужере,
Ты молилась вселенским богам,
Чтоб они отвратили потери.

Словно призрак вдали, Гаянэ,
С гор подул нарастающий ветер,
Отраженье легло на окне,
Заплетённое в лунные сети.

Ты в раздумье кусала губу,
Змейкой в кресле свернувшись понуро,
Потревоженных мыслей табун,
Проносился неровным аллюром.

Вдруг возник силуэт на стене,
Дребезжат в небе звёздные блюдца,
Гаянэ, Гаянэ, Гаянэ,
Это демоны ночи смеются.

Потерпи, скоро утренний свет,
Обминув земную окружность,
Вновь за счастьем вернётся вослед,
И вино будет больше ненужным.

­Гаянэ - армянское женское имя

Упаду в бледно-розовый клевер,
У земли наберусь древней силы,
Растворюсь в облюбованном чреве,
Вдалеке от душонок крысиных.

Обниму деревенскую вишню,
Ввысь взлетит задумчивый аист,
Расскажу застенчивой пижме,
Сколько лет в разлуке я маюсь.

Зачерпну воды из колодца,
А она подёрнута тиной,
И зайдёт бордовое солнце,
За речной бобровой плотиной.

Сонмом звёзд украсит ночь купол,
Где-то в городе люди, как тени,
Срок живут, не считая, что глупо,
Променять свою совесть на деньги.

Я в тумане ёжусь до дрожи,
Для чего живём мы на свете?
Промолчит малинник заросший,
Ничего он мне не ответит.

Я выл, когда вы песни пели,
Про совесть говорить пытался,
Тогда меня прозвали - нелюдь,
За то, что подлости не сдался.

Весь род, стоящий на коленях,
Ругал с издёвкой: "Глупый клоун!!!",
Плевки летели вслед частенько,
Исподтишка кололи словом.

Гнобили с диким наслажденьем,
В глазу бревна не замечая,
Сулили за измену деньги,
Не брал я их - они серчали.

Шептали в ухо: "Что ты мелешь?!",
В толпе уже готово место,
И даже если мрачный нелюдь,
То мы найдём тебе невесту.

Но будь, как все - закон священен,
Зашей глаза, закрой и уши,
Мы люди - нити, люди - тени,
А сердце врёт, его не слушай.

Я выл, ревел голодным зверем,
Обид разрезав пуповину,
Доселе людям я не верю,
Плетущим гнусно паутину.

Я нелюдь, нелюдь, нелюдь, нелюдь...
Таким останусь и навеки,
А вы, услужливая челядь,
Уже давно не человеки.

Шумели вербы мне тихо вслед,
Душа разбитая во тьме стонала,
Как будто росчерк - кометы след,
В апрельском небе мелькнул устало.

Прощай сторонка, где счастлив был,
Зовущий город, как злой хозяин,
Уж нет любимых - одни гробы,
Да на черешне цветущей завязь.

Невольный пленник судьбы немой,
Иду у изб, жилых когда-то,
И словно нищий с худой сумой,
Я покидаю весной пенаты.

Быть может сдуру себе я лгу?
Постель в деревне пахнет мятой,
В ушедшем детстве на лугу,
Резвились вольно жеребята.

Живой покойник, дуб без корней,
На землю рухну вдали от дома,
Сторонки этой нет родней,
Здесь все тропинки мне знакомы.

Шептались вербы тихо вслед,
Но вот о чём, я не расслышал,
На небе месяц околел,
В стогу гнилом шуршали мыши.

В выходной надел косоворотку,
Взял гармонь, начистил сапоги,
И пошёл гулять по околотку,
А тоска под землю ведьмой сгинь.

На фуражке розочка большая,
Козырёк на солнышке блестит,
Выходи, подруженька Наталья,
Монпансье желаю угостить.

Покатать по реченьке на лодке,
Сень ракит в тиши пусть скроет нас,
Васильковый цвет косоворотки,
В тон твоих небесно-синих глаз.

Пропоёт соловушка беспечно,
Алых губ в волнении коснусь,
Двух влюблённых скроет майский вечер,
Что объял сиреневую Русь.

Где-то кучер грубый выпив водки,
Во дворе отчаянно орёт,
У него грязна косоворотка,
Да и жизнь не сахар и не мёд.

Надрывайся, милая гармошка,
Знает пусть летящий в пропасть век,
Жил когда-то на земле Алёшка,
Кочегар, рабочий человек.

Ой, как нынче на пиру, на пиру,
Целовал я чужую жену,
Двери сердца отопру, отопру,
Напоследок славно гульну.

Ох, как в среду в Ямской слободе,
Бился насмерть с лучшим дружком,
А потом за него я радел,
Угощал дружка табаком.

Эх, а завтра на работу пойду,
Починять сапоги, сапоги,
Да в канаву по пути упаду,
Заругать не моги, не моги.

Эх, копейка распоследняя моя,
Прогулял заначку до рубля,
Не ругайся, кралечка-змея,
Энто я всё сделал не со зла.

Балалайка тренькай, не молчи,
Ушлый чёрт креста побойся - сгинь!
Острый ножик снова наточил,
Починять я буду сапоги.

Ой, как нынче протрезвел, протрезвел,
Богу в церкви поставил свечу,
Мне загул надоел, надоел,
Жить так больше не хочу, не хочу.

Жил с надрывом я, не жалел себя,
Упоительно дни растрачивал,
Хаму встречному с дерзостью грубя,
А тем паче, коль тот подначивал.

Не ходил в церквях целовать кресты,
А воров считал за ничтожество,
Кто наколками осквернил персты,
Опротивело их убожество.

Потому глядел на меня народ,
С недоверием да и искоса,
Честь да искренность - всё моё добро,
Дураком прослыл, как в той присказке.

Не тянул в нору злата-серебра,
И на медные жил копеечки,
Не науськивал, не юлил, не крал,
В злую хмарь хранил разум в темечке.

Влюблена была тёмная княжна,
С самомнением возвеличенным,
Я по жизни шёл супротив рожна,
Да зато не стал обезличенным.

В попытке вернуть себя,
Бьюсь в стёкла ночным мотыльком,
В глухой тишине скорбя,
О ком? Ты скажи, о ком?

Скулю в голубых снегах,
Как будто бездомный щен,
А ветер приносит гарь,
Зачем? Объясни, зачем?

Угаснет, как свечка век,
Где люди уйдут во тьму,
И нужен ли человек?
Кому? Прошепчи, кому?

Нам врут, чтоб запутать след,
С амвонов, экранов, книг,
Растаяв в холодной мгле,
Погашены душ огни.

А может и правда жить,
Не чувствуя, не любя?
Натянута жизни нить,
В попытке вернуть себя.

Но не подведён итог,
Пусть даже успел устать,
Войной ополчусь на зло,
Чтоб дух снова смог летать.

Били морды мужики,
Просто так, со скуки,
Побросали армяки,
Зачесались руки.

Били сильно, от души,
Приложившись знатно,
Прошка на снегу лежит,
Рядом крови пятна.

А у них так каждый год,
Как зима - валтузят,
Что возьмёшь? Такой народ,
Синяки на пузе.

Барин сытый пьёт чаёк,
Да глядит с пригорка,
Там на льду со злобой бьёт,
Фёдора Егорка.

Рядом с барином стоит,
Пожилой урядник,
Хитро щурясь говорит:
"Вишь, народу праздник!"

Барин молвит:" Это так,
Им самим же хуже,
Коль народ у нас дурак,
Мы живём, не тужим".

Били морды мужики,
Истово калеча,
У излучины Оки,
Опускался вечер.

В голове моей кукольник, кукольник,
Он за ниточки дёргает, дёргает,
Наполняя внезапными звуками,
Оскверняя стремление к гордости.

На душе моей чёрные, чёрные,
Тени длинные тянутся, тянутся,
А по воле направленной чёртовой,
Из зеркал смотрит вкрадчиво пьяница.

И с глазами томными, томными,
Да руками бледными, бледными.
На столе пляшет ведьма клеймёная,
Разливает вино в кубки медные.

Издевается: "Ну-ка же, ну-ка же,
Острый ножик выточи, выточи..."
Веселится чокнутый кукольник,
Растянув до предела все ниточки.

А я выточу ножичек, ножичек,
Перережу им линии, линии,
Зря смеёшься, безумная кошечка,
Я теперь называюсь по имени.

Не остаться чтоб с куклами, куклами,
Дни травиться ядами, ядами,
Ненавистен театрик обугленный,
Ухожу я туда, где рады мне.

Ветром гонимые птицы,
Тени ушедшей войны,
Луж одиноких глазницы,
Страшный набат тишины.

Узким потерянным клином,
Стая парит над землёй,
В городе тлеют руины,
Пулей разбито окно.

Мамочка, м-а-м-о-ч-к-а, мама...
Крик оборвался и стих.
Трупы в дымящихся ямах,
Стойкий позыв тошноты.

Стой! Это призрак ребёнка,
Рядом убитая мать,
Яростный звон в перепонках,
Стелется серый туман.

Серным дождём проливаясь,
Ангел мятежный сошёл,
Нет, не из светлого рая,
Рай ведь никто не нашёл.

Птицы... Гонимые птицы,
Некуда больше лететь,
Жалкие, скорбные лица,
Стали уже каменеть.

Люди...Не люди, а тени,
Мёртв человеческий род,
Нем жуткий сонм привидений,
Ангел кровавый бредёт.

Короткая зимняя оттепель,
Иллюзия близкой весны,
Сосульки нависшие гроздьями,
На крыше покатой видны.

Скрываются в утреннем мареве,
Застывшие сонно дома,
Согнулась рябина усталая,
На веточках снега кайма.

И жмутся озябшие голуби,
Друг к другу под низким ларьком,
Склонив озадаченно головы,
Что делать, удел их таков.

А мне ни минуты не верится,
В привычный природный обман,
Ведь завтра вернётся метелица,
Чтоб снова хлестать по домам.

Так в жизни случается оттепель,
Но завтра уж ждут холода,
Как будто судьба шепчет :"Вот тебе...",
Пласируя стразами льда.

Твои глаза - неровный лунный свет,
Он невесом, обманчив, тускл и бледен,
В альков любви, молю, спустись ко мне,
Небесных сфер непознанная леди.

Я позабыл слова и имена,
Миазмы боли отравили душу,
Каких богов ты блудная жена?
Пусть волчий вой постылый сон нарушит.

Но ты молчишь... Лишь бродит в вышине,
Белёсый диск, как лик бесплотной дамы,
Прозрачный свет на матовом окне,
Седой алхимик вылил амальгаму.

Царица-ночь, владычица миров,
Треножник твой горит огнём свинцовым,
И я растерян, словно бедный Ной,
Змеёй сомнений туго окольцован.

Покой нарушен смехом ледяным:
" О, глупый смертный, близок час расплаты,
Я не гожусь тебе на роль жены,
Прими забвение из рук Гекаты".

По морозцу в день январский,
Сани весело несли,
Заблестели Ваши глазки,
Глубиной к себе влекли.

Колокольчики-бубенчики,
Переливчато звенят,
Ну не будьте так застенчивы,
Поцелуйте же меня.

Институтка Лизавета,
Я, как мальчик в Вас влюблён,
Раздаётся песня ветра,
Обижаться - моветон.

Колокольчики-бубенчики,
Словно вестники судьбы,
На пути её изменчивом,
Верстовые ждут столбы.

А пока же мы так молоды,
А пока - так горячи,
Как, мой ангел, Вам не холодно?
Солнце миру шлёт лучи.

Колокольчики-бубенчики,
Сколько лет умчалось вдаль...
Вы с другим, увы, повенчаны,
А со мной живёт печаль.

Светофоры на перекрёстках,
Жрецы дорожного культа,
Столбов железных наросты,
Встречают хмурое утро.

Качает маятник жизни,
Рукой механической время,
Я - тень, потерянный призрак,
Идущий в пропасть со всеми.

Молчит оцифрованный разум,
Смирившись с ролью мишени,
Разбились осколками фразы,
В плену иных прегрешений.

Черёд людских поколений,
Утратил сомнений опоры,
Глазами быков на арене,
Краснеют вдали светофоры.

Гомункулы в хрупких ретортах,
Зеркальных нейронов отростки,
Стоят светофоров когорты,
На уличных перекрёстках.

Как будто это не со мной,
В водовороте канул год,
Смотрю в замёрзшее окно,
Вновь переменчив небосвод.

Привычен серебристый снег,
И веток занесённых голь,
Мерцая манит в вышине,
Звезда по имени Алголь.

Снежинок колкий алебастр,
Устлал поверхность у земли,
Где мириады зимних астр,
Из мелких льдинок расцвели.

А в небо просится душа,
Там мир зовёт к себе иной,
На йоту ближе быть, на шаг,
К той переменчивой, тройной.

Сосулек матовых нарост,
Меж двух реальностей межой,
Зачем влечёт свет дивных звёзд,
Такой далёкий и чужой?


Примечание: Алголь - (; Per, 26 Per, Бета Персея) — кратная (тройная) затменная переменная звезда в созвездии Персея

Чей слабый доносится стон,
Прервав затаённые думы?
То ветер стучится в мой дом,
Настойчиво, скорбно, угрюмо.

"Бон-бон, бон-бон"...,
Во тьме дребезжит колокольчик,
На ликах истёртых икон,
Прошедшего времени росчерк.

Уймись же, постылый мотив,
Звонарь неизвестный - исчезни,
Ты ангел иль бес во плоти?
Звук этот - симптомы болезни.

"Бон-бон, бон-бон...",
Вдруг сердце забилось сильнее,
Смерть гладит иссохшей рукой,
Уснувшие грустно аллеи.

О, ветер, ответь, не томи!
Он, стылый, прошепчет несмело:
"Душа твоя медью звенит,
Как уголь она почернела."

"Бон-бон, бон-бон...",
Нет мочи терпеть, нет уж силы!!!
Смерть молвит: "Собой не прощён,
А я тебя жду и простила".

Вам - карета, мне - ломбард,
Проиграл судьбе я в карты,
Будь ты проклят, ранний март!
Как избегнуть вновь азарта?

Не мошенничай, судьба,
Здесь краплёная колода,
Вам, мой ангел, мил кабак,
А меня влечёт свобода.

Вам - монеты, мне - печаль,
Вам - грехи, а мне попытки,
Я любил Вас, очень жаль,
Ведь любовь сплошная пытка.

Вы смеётесь, ну и пусть,
Ваш удел - менять партнёров,
Ну а мне дороже грусть,
Да и та уймётся скоро.

Тот мужчина в цвете лет,
Вас одарит и полюбит,
Я непризнанный поэт,
Мне претят так Ваши клубы.

Вы торгуете собой,
Я бомжей веду согреться,
Дорогая - я изгой,
Но с огнём в озябшем сердце.

Вам - Мальдивы, мне - покой,
Поиграли, ну и хватит,
Вы по пляжу вновь нагой,
Ну а я хожу в халате.

Дочитала - так сожги,
Новых писем не отправлю,
Мы с тобою не враги,
Я тоску вином расплавлю.

Вам - играть, а мне - болеть,
Поболею и забуду,
Я - Весы, а Вы же - Лев,
В Вашем прайде я не буду.

Порычите на меня,
Укусите, мне не жалко,
Лишь саму себя виня,
Вам - моменты , мне - закалка.

В поле снежная стынет постель,
У зимы инеистые ткани,
А хохлатая свиристель,
Прилетела ко мне утром ранним.

Нет еды в занесённом лесу,
Гроздья ягод замёрзших - отрада,
Свиристель распушила красу,
На провисших ветвях винограда.

Как пуглива! Как зорко глядит!
Птичья жизнь, безусловно, не сказка,
Погоди улетать, обожди,
Нынче ягоды клюй без опаски.

Но судьба всем стремленьям назло,
Птице что-то, видать, нашептала,
Свиристель рванулась в стекло,
И ударившись сильно - упала.

Взял её я с холодной земли,
Отогрел в приветливом доме.
Отпустил - вот уж птица вдали,
Улетела. Вновь сад в зимней дрёме.

Может это людская душа,
Светлым утром приюта искала?
Чай остывший я пью не спеша,
Ведьма-вьюга кадриль заплясала.

В долгих думах застыл за столом,
Под мотив надоевшей метели,
Часто бьёмся мы в жизни в стекло,
Как наивные свиристели.

В море бурном крутит лодку,
Своры туч свинцом налиты,
Крики чаек в тёмном небе,
Волны бешено ревут,
Но рыбак бесстрашный Олаф,
Став скалой и монолитом,
В пятый раз закинул невод,
А русалки сети рвут.

И поют смертельным гимном,
Злые ведьмы из пучины,
Погубить его желая,
По воде хвостами бьют:
"Ты погибнешь, ты погибнешь!!!
Вызов бросивший мужчина,
Покорись, с судьбой играя,
Над тобой свершён уж суд..."

"Нет!" - смеётся громко Олаф,
Ветер рвёт, как спички вёсла,
Руки больше не удержат,
Разозлился водный бог,
Олаф молвит: " Успокойтесь,
Я вернусь обратно в Осло,
И напьюсь в харчевне первой,
Заказав глинтвейн и грог."

Кружит альбатрос над лодкой,
Словно дух из Преисподней,
Волн стена почти до неба,
Миг - и лодку поглотит,
Волк морской - людей порода,
Не страшны героям воды,
Полон рыбы прочный невод,
Олаф наш домой спешит.

Заказав в харчевне первой,
Грог с глинтвейном и закуску,
Заплатив блондинке кроны,
За короткую любовь,
Потрепала буря нервы,
Снова жизнь вернулась в русло,
Только тех лишь смерть не тронет,
Кто смеётся над судьбой.

Все болезни, за исключением механических повреждений, происходят от упадка духа.
Парацельс, швейцарский алхимик, врач, естествоиспытатель, натурфилософ эпохи Возрождения

Что является величайшей ложью всех времён и народов? Задумайтесь, посмотрите в сумрачную глубь бездны. Самоидентификация себя с тем, кем ты на самом деле не являешься, с тем, что создано с одной целью: поработить и извратить твою настоящую природу, естественную сущность, отобрать ПРАВА на то, что принадлежит исконно. Я говорю про ярмо, бирку, учётный номер, которое называется ЧЕЛОВЕК. Принимая навязанную роль, как должное, мы уходим от изначальной сути, от ДУХА, того, кем являемся. Зачем же была проведена эта афера? Ответы очевидны для тех, кто сбросил рабские оковы человеческого СОЗНАНИЯ, равно как и цепи религиозности и социальности. Механизм построения системы угнетения образует АРХИТЕКТУРУ РЕАЛЬНОСТИ, вернее РЕАЛЬНОСТЕЙ, как действующую программу, включающую объединение всех СОЗНАНИЙ людей в одну нейросеть, через неё посылаются навязанные мысли, которые люди ошибочно принимают за собственные, в биологическое тело внедрены вирусные схемы, генерирующие эмоции, являющиеся чем-то вроде булавки, которую колдун втыкает в куклу вуду. Далее идут религиозные установки, создающие жёсткую иерархию, провозглашающие ролевые модели: Бог (верх), человек (низ), чувство вины ( грехопадение), собсвенную неполноценность перед ВНЕШНИМИ СИЛАМИ и необходимость покаяния либо же увлекают энергию масс в другие созданные ПСЕВДОРЕАЛЬНОСТИ (культы, религиозные церемонии, дуальные ловушки Рая и Ада). Ещё большую опасность представляет социальность. Басни про зарождение человечества с позиций дарвинизма не выдерживают критики и осыпаются, подобно руинам древних храмов. Мало-мальски сведущему исследователю понятно, что предшествующие цивилизации обладали неимоверно большими знаниями, чем их убогие потомки, мнящие технопрогресс благом и порабощённые его демонами. Создание государств НИКОГДА не было пользой для человечества, расслоение на богатых и бедных неизбежно при наличии ИЕРАРХИИ, а она следствие власти, как и войны. Любая социальная роль подразумевает отход от сущности ДУХА, но это ещё одна из клеток в тюрьме под названием ЧЕЛОВЕК., как и распределение по половому признаку, что является в высшей мере извращением. ДУХ не содержит ни мужской ни женской природы, данное разделение создано с целью расколоть целостность ДУХА. Тем, кто интересуется вопросами СОЗНАНИЯ известно, что если люди ( животные, птицы, насекомые) объединены в группу, то они обладают тем, что можно назвать ОБЩИМ СОЗНАНИЕМ, каковое преобладает над индивидуальным с целью подчинить единицу и поставить её на службу группе. Именно поэтому все диктатуры провозглашают коллективизм, как удобную форму манипуляции толпой.Остановлюсь и на том, что называется сновидением. Во снах СОЗНАНИЕ человека массированно насыщается алгоритмами, проецирующими его дальнейшее поведение, вызывающие дофаминово-кортизоловые реакции и моделирующими восприятие. Все мантические системы ( руны, карты Таро и т.д.) основаны на считывании механизма ПСЕВДОРЕАЛЬНОСТИ, в которой мы с вами существуем, называемой так же сансара или Колесо Богов с пыточно- истязательным инструментом кармы. Адам-Кадмон состоящий из сфирот напоминает мне плакат изображающий схему разделки мясной туши на рынке и эта туша - мы с вами. Приняв на себя позорное клеймо ЧЕЛОВЕК, ДУХ сталкивается с тем, что социум навязывает ему кучу метастаз, паразитирующих на здоровом теле - ДОЛГ, АДЕКВАТНОСТЬ, ПАТРИОТИЗМ, ЛОЯЛЬНОСТЬ, МУЖЕСТВЕННОСТЬ (ЖЕНСТВЕННОСТЬ), согласие со своим СОЦИАЛЬНЫМ СТАТУСОМ и так далее. Несогласные уничтожаются и объявляются безумцами. Поскольку человек видит мир через кривые стёкла НАВЯЗАННОГО СОЗНАНИЯ, то и выводы о нём соответствующие. Не осознав себя снова ДУХОМ, не избавившись от человеческой природы, как от болезни, он НИКОГДА не увидит своё истинное лицо, как и уродливые лики тех, кого считает богами.
АРХИТЕКТУРА РЕАЛЬНОСТИ построена так, что абсолютно все действия в ней, ведущие к просветлению неизбежно обречены на провал, пока играть по её правилам.
Тем немногим, кто ещё способен услышать я предлагаю отделить собственый ДУХ от всего, что им не является и бросить вызов паразитам захватившим и поправшим основы ЕСТЕСТВЕННОСТИ. Следуйте СОБСТВЕННОЙ РЕАЛЬНОСТИ, это действенный способ разрушить РЕАЛЬНОСТЬ НАВЯЗАННУЮ. Каждая микротрещина на КРИВОМ ЗЕРКАЛЕ значима, оно неизбежно разобьётся. Моей целью не является создания учения, секты или чего-либо подобного ибо это неизбежно станет частью СИСТЕМЫ ПСЕВДОРЕАЛЬНОСТИ. Познайте свой ДУХ, он ключи от всех замков, в нём ответы на все вопросы. Он и есть ”ребис” - философский камень алхимиков.
Да пребудет с вами ИЗНАЧАЛЬНЫЙ СВЕТ.

Мотыльки, мотыльки в синем сумраке,
Демон ночи напрягся от злости,
Обнимает за шею безумие,
Светят фосфором белые кости.

Обнажённые стёкла оконные,
Рвутся в сердце хрустальные струны,
Воспевают пять ведьм беззаконие,
Вырезая священные руны.

И обмякший, поникший, измученный,
Я взираю, укрывшись за шторой,
Пробирается кто-то за сучьями,
Чтоб настигнуть, наверное, скоро.

Не гони, не гони сердце к гибели,
Не царапай лицо, липкий страх,
До меня уже многие сгинули,
Силуэты сокрыв в зеркалах.

Никого, никого в синем сумраке,
Лишь вдали в отражении смутном,
Скорбный ангел, рассеян, как сумерки,
Словно бремя несёт миру утро.

Скоро грянет весна хороводом ручьёв,
Липкий снег измождённо под солнцем осядет,
Стайки вечно болтливых и худых воробьёв,
Пролетят над верхушками голого сада.

Я очнусь, как медведь, из берлоги уйду,
Прожигать свою жизнь и растрачивать время,
Сколько выбросил лет навсегда в пустоту,
Сколько лет мне осталось нести дальше бремя...

Или лучше навек раствориться в зиме?
Снова вишни цветеньем ранят бедное сердце,
Ты не тай, подожди - грязный мартовский снег,
Чтоб оставить покоя незакрытую дверцу.

Пусть за мудрость платил дорогою ценой,
Но нашёл свой приют, там, где время не властно,
Пятьдесят первый март засмеётся в окно,
С лиц землистых сорвав приросшие маски.

А пока есть ещё пара длинных недель,
Обманула чтоб ум иллюзия счастья,
Одинокий фонарь горит в темноте,
И рыдает душа, призывая ненастье.

Скоро сволочь-весна поцелует меня,
Черногубие рта скрыв зелёной помадой,
Я исчезну, как снег, тая день ото дня,
Зыбким стылым туманом над ветками сада.

Может нынче я устал?
Снятся мне кошмарики,
Президентом будто стал,
Полиграф, что Шариков.

Я то что? Я - ничего,
Власть - она от Бога,
Голосую за него,
Лишь меня не трогай.

Только сообщу о том,
( это между нами),
Бегал раньше кобелём,
Он промеж домами.

То побои, то тычки,
Пёс к тому приучен,
Как же это, мужики?
Президент? Вот случай.

Так вчера с утра включил,
Спьяну телевизор,
Глядь, а в кресле он сидит,
Прямо в лучшем виде.

Да и учит жить, подлец,
Мол, от рук отбились,
Я отставил холодец,
Где мы очутились?

Полиграф же всё бубнит,
Папироску курит:
"Изведём котов, как гнид,
Жить, как в масле будем".

Докатились, вот дела!
Разве кот повинен?
Трамп в Гренландии хотел,
Извести пингвинов.

А на улице везде,
Сплошь его плакаты,
В фрак там Шариков одет,
Хоть слегка поддатый.

И гундосит в микрофон,
Кланяйтесь, мол, в ноги,
А не то дождётесь вон,
Подниму налоги.

Ах ты сволочь! Ах ты мразь!
Раньше жрал из бака,
Да любил помои красть,
В образе собаки.

А теперь вот президент,
Кто избрал дебила?
Не подъедешь к нему, нет,
На хромой кобыле.

Не подумайте чего,
Власть - она от Бога,
За неё душой всей, вот,
Лишь меня не трогай.

Я за власть хоть счас умру,
И проголосую,
Только что-то не пойму,
Хоть и претендую.

Может просто не дорос,
Знать, ума не будет,
Отчего приблудный пёс,
Воду баламутит?

Впрочем это просто сон,
Перебрал портвейна,
Власть мы любим испокон,
И благоговейно.

У пристани Гавра крикливые чайки,
Врезаются в волны с туманных небес,
Скажи, капитан, а ведь не случайно,
Морскую дорогу ты выбрал в судьбе?

Зачем же тоску залил крепким ромом?
Ты скор на расправу, не быть бы беде,
Пусть нет у тебя приюта и дома,
Но не утони в этой пьяной воде.

Сколь миль исходил, сколь видел ты в свете,
Сколь бит был нещадно жестокой судьбой?
И только солёный, пронзающий ветер,
На время дарил на сердце покой.

На правой руке наколоты маки,
А в памяти след тропических бурь,
И профиль печальный той юной малайки,
Когда ты в ночи покидал Сингапур.

Назавтра вновь в путь, до далёкой Ямайки,
Ну пей же отраву, раз невмоготу,
­У пристани Гавра крикливые чайки,
А взгляд твой тяжёлый глядит в пустоту.

И погашены пусть поминальные свечи,
Морок тёмных времён порождает людей,
Путь которых тернист и всегда скоротечен,
Из-за верности силе заветных идей.

Пятьдесят человек, пятьдесят острых сабель,
Против тысяч врагов, за поруганный край,
А на землю текут крови жертвенной капли,
Ты держись атаман, только не умирай.

На востоке - Советы, за рекою - поляки,
Делят землю чужую со слюною у рта,
Так дадим же отпор шелудивым собакам,
В бой неравный, по коням, вперёд, беднота!

Пятьдесят разных судеб, пятьдесят ополченцев,
Против войск регулярных, но без страха в душе,
Отомстит пусть металл за разбитое сердце,
На котором судьба начертала мишень.

Кто свободу избрал - смертью будет отмечен,
Ненавистно ярмо, любит волю народ,
И погашены пусть поминальные свечи,
У достойных потомков память вечно живёт.

Лукаш Семенюк (1880—1921) — повстанческий атаман, один из активных повстанцев Беларуси времён Гражданской войны. В 1919 году белорусский атаман, Лукаш Семенюк, имея отряд в 50 сабель, создал свое государство, которое назвал мужицким. Построено оно было на основе идей анархизма. Сражался сначала с немецкими оккупационными войсками, а затем с большевиками. Освободил от "красных" две волости Борисовского уезда, погиб во время Слуцкого антибольшевистского восстания.

Время - лживая маска,
Время - пьяный сатир,
На кимвале играет,
В сладострастной улыбке,
Расползаются краски,
Мозаичных картин,
Разум грани стирает,
В ирреальности зыбкой.

И заносчивый Хронос,
Хаос древний призвав,
Душит жизни людские,
Чешуйчатым змеем,
Золочёные троны,
В кривых зеркалах,
Смоют волны стихии,
А душа онемеет.

Личный сумрачный Тартар,
Примет призраки тех,
Кто поверил в божественность,
Зла в этом мире,
Сдав краплёные карты,
Для грубых утех,
Смерть исполнит торжественно,
На разбитом клавире,

Какофонию страха,
Безнадёжности вальс,
Из глубин вызывая,
Первородного зверя,
Пусть тела станут прахом,
То фальшь естества,
Нет величия рая,
Как и ад - только двери.

Мир у времени узник,
Но оно лишь мираж,
От былых алтарей,
До фракийских святилищ,
Годы жизни не груз,
А чужая игра,
Где безмолвных людей,
Боги вновь не простили.

Отведи, отведи меня в сад,
Там, где плачут о чём-то цветы,
Торопливые капли дождя,
Окропляют весь мир с высоты.

Прикоснись к шее нежной рукой,
Улыбнись щебетанию птиц,
Окунись в нерушимый покой,
Нашей поздно пришедшей весны.

Мчатся дни ручейком колдовским,
В зеркалах отражается путь,
Растворится черешневый дым,
Об одном лишь прошу:” Не забудь...”

Как бегут облака - посмотри,
Сколько лет врали нам миражи,
Свет забрезжит янтарной зари,
Зарождается новая жизнь.

Не держи на душе груз обид,
Расквитаемся с ними сполна,
Я и сам был не раз тоже бит,
Злой судьбой, ну а нынче - весна.

Отведи, отведи меня в сад,
С чистым сердцем объятья раскрой,
Я похож так на мокрого пса,
Отпустившего прежнюю боль.

Жил я раньше далеко,
За порогом у рассвета,
Как дышалось там легко,
Где былое счастье, где ты?

Серп лимонный той Луны,
Что угасла утром рано,
С мёдом жёлтые блины,
И оладьи со сметаной.

Коврик серенький льняной,
Пара полосатых тапок,
Шум акаций за стеной,
Молодой сирени запах.

Крик задорный петуха,
Возле вросшей в землю бани,
Почерневшая ольха,
Да походы за грибами.

Встали тучи у межи,
Пробежало быстро лето,
Где счастливая та жизнь,
За порогом у рассвета?

Мезонин скрыт весенними липами,
Мне так тошно, что прямо до рвоты,
По ночам у Настасьи Филипповны,
Под окном я хожу идиотом.

Объегорили, видно , Егорушку,
Обмишурили, видно, Мишутку,
Ты моё бесконечное горюшко,
Ну а я - неудачная шутка.

Зазывали купцы тебя знатные,
Жить в Париже и пить с ними водку,
Ты такая, Настасья помятая,
Как от бури нагрянувшей лодка.

Я брожу, аки перст нецелованный,
Сигареты смолю ароматные,
До чего ж дама та избалована,
Полюбила меня неженатого.

Горло схватит тоска поздним вечером,
Потому что с утра выпил лишнего,
Я пойду утоплюсь в тёмной реченьке,
Вспоминайте тогда князя Мышкина.

Фаянсовая китаянка,
С белым, как мел лицом,
Из дальнего мира беглянка,
В молочный завёрнута шёлк.
Юн Ли.

Бамбуковый ветер расскажет,
Бросая озёрный песок,
А ночь, словно древняя сажа,
Драконов нефритовых стража,
Фарфор древних пагод измажет.
Волшебный, пленительный сон...
Юн Ли.

Там флейты мотив тростниковой,
Сливовых цветов аромат,
Ты горная роза сама,
Миндаль, мангостин и хурма,
Легенд Поднебесной осколок.
Юн Ли.

Бай-Ху, белый тигр прокрадётся,
На запад в осенний сезон,
Ты свежий обильный муссон,
Который обратно вернётся,
Цинлун, над рекою что вьётся,
Посланница редких красот.
Юн Ли.

Сомнений твоих корабли,
В Инчжоу плывут в звёздном море,
Даосского рая просторы,
Видны с хрупкой мачты вдали,
А волны, что в пенном уборе,
Смывают остатки историй,
Оставшейся где-то земли.
Юн Ли.


Белый тигр (Бай-Ху)- Один из четырёх китайских знаков зодиака. Иногда он называется Белым тигром запада , представляет собой запад и осенний сезон.

Лазурный дракон (Цинлун) - Один из четырёх китайских знаков зодиака. Иногда он называется Лазоревым драконом Востока, символизирует восток и весну.

Инчжо́у — в древнекитайских мифах остров-гора, место жительства бессмертных, своеобразный вариант даосского рая.