Восемь грешников со мной в котле кипели,
Пели песни, да не про любовь,
А девятый со стигматами на теле,
Вытирал с лица рукою грязной кровь.

Первый грешник правдолюб был и страдалец,
А второй любил шипучее вино,
Грешник третий - по мирам иным скиталец,
Я четвёртый, вместе с ними заодно.

Грешник пятый признавал одну свободу,
И шестой не дал клеймить упрямый лоб,
Но седьмой своим гордился храбрым родом,
А восьмой был рафинированный сноб.

Лишь девятый всё молился и ругался,
Да дровишки под котёл нам приносил,
Он с испугу меж чертей хромых метался,
Угодить пытался им что было сил.

Нагревался кипяток, вода бурлила,
Ухмылялся нам проклятый Асмодей,
Тот, девятый в руки взял стальные вилы,
И топил нас в обесчещенной воде.

Только мы в ней почему-то не тонули,
Как не тронул ненасытный кипяток,
Восемь ангелов, что злу не присягнули,
А девятый знать не мог тогда о том.

Потому не бойтесь люди больше ада,
Бойтесь сами этим адом сущим стать,
Восемь грешников, влекомых райским садом,
И девятый, что не смог летать.

По паре тварям, а мне шалава,
Та, что богиней успела стать,
Она такая - вулкана лава,
Ум не имеет и мне под стать.

Быть может тоже я раб не божий,
Хотя дух древний вовсю блюду,
Какая к чёрту тут осторожность,
Горели б оба мы с ней в аду.

Да я, как факел - огонь истратил,
Лишь дым остался и тот коптит,
Она исчезнет, то не утрата,
Душа страдает и взаперти.

И чёрт с ней, ладно, воскурим ладан,
Вино пусть льётся, клубится дым,
Кровь пейте ведьмы сплошного ада,
А я останусь молодым.

Гляди порочно клеймёной ночкой,
Не доживём мы, презрев зарю,
Среди ненужных многострочий,
В порочном сердце тебя люблю.

К чему нам саван, вольна коль нравом?
Царапай кожу, целуй взасос,
Я примирился с тобой, шалава,
Ведь жизнь не правда, а только сон.

Я умираю и воскресаю,
Пошла ты к чёрту!!! Нет, стой - вернись,
Бумагу ручкой искромсаю,
Мертвы мы оба...А где же жизнь?

Был намедни я на балу,
С Вельзевулом водку лакал,
Бес коварный вышел во мглу,
И как будто сразу пропал.

Мне неймётся, выпить бы с кем,
Вслед я крикнул:" Сволочь, вернись!",
Отвечает демон в тоске:
"Надоело, лучше уймись".

Тут я к Богу: "Выпьем вина?
Чёрт не в силах зелье лакать",
Бог ответил:" Тот Сатана,
Как и я не готов обещать".

Хорошо, я вам больше не друг,
С пьяной девкой в кровати сольюсь,
Даже если завтра умру,
То сегодня снова напьюсь.

Только девка зверем глядит,
Норовит укусить не со зла,
Я сказал ей:" Лучше уйди,
Не буди в чистом сердце козла".

Эй, Судьба и зовущая Смерть,
Мне составьте компанию вы,
Отвечали они:" Каждый век,
В глупых коз обращаются львы".

Так живу я, заброшен и чист,
Паром винным душу лечу,
Не считайте, что падаю вниз,
Я в расстрелянном небе лечу.

Вьюга зашлась в танце размеренном,
Поле надело снежный венок,
Путник в дороге - озябший, растерянный,
Но померещился вдруг огонёк.

Слабый, мерцающий, где-то за липами,
В сердце надежда возникла едва,
Ветер вдали отзывается всхлипами,
Перемещается, плача у рва.

Чу! Волчий вой - протяжный, болезненный,
Чья-то крадётся недобрая тень,
В мареве шкура мелькнула облезлая,
Клацают зубы в ночной темноте.

Кто ты? Уже ли голодная смертушка?
С ели осыпался слипшийся снег,
Ветер качает продрогшие веточки,
Волк появился в матовой тьме.

Г-о-с-п-о-д-и! Путник рванулся к овражеку,
Рядом деревня, приют недалёк,
Липы у тракта, как старые стражники,
Между деревьев горит огонёк.

Нет! То погибель, ведьмы заклятие,
Странники чтобы сходили с пути,
Путник схватился рукой за распятие,
Крестик серебрянный, что на груди.

Поздно...Огонь уже приближается,
Лик ведьмовской выбрала смерть,
Помни - обмана зло не чурается,
Не каждое пламя способно согреть.

Говорили они - это жизнь,
Если выгребешь, то будет шанс,
Я взял курс, где зовут миражи,
Хоть была сильно против душа.

Ну давай, налегай на весло!
В ухо голос призывно шептал,
А весло повело под уклон,
За спиной покатился обвал.

Сердце чуяло - это обман,
Был уж рядом коварный мираж,
Я сходил постепенно с ума,
И поймал беспредельный кураж.

Говорили они - цель близка,
Лодка жизни уходит в отрыв,
Но устала немая рука,
Впереди замаячил обрыв.

Лодка в щепки разбилась моя,
Разломалось о камни весло,
И смеялись они не таясь,
Говорили: "... ещё повезло."

Я сквозь зубы плевался песком,
Выплыл к берегу, лёг на траву,
О скалу опёрся рукой,
Им сказал:" Никуда не плыву".

Утверждали они, что слабак,
Упрекали чужою виной,
Я вас видел в сосновых гробах,
Мой маршрут совершенно иной.

Простите все, кто б захотел простить,
Я жил чужой, невыносимой жизнью,
И вольный дух остался взаперти,
Среди зеркал смотрящим с укоризной.

Там столько лиц, но нет лишь моего,
Я позабыл, как выглядел сначала,
Чужих миров настигло колдовство,
Рука с мечом дрожащая устала.

Всего лишь тень, я призрак в мире снов,
Давно реальность разумом размыта,
Сонм странных женщин с пальмовым вином,
В пещере грёз застыли монолитом.

Узри, входящий! Здесь иллюзий плен,
Под словом "жизнь" страдание таится,
Уж не родиться лучше на земле,
Чем духом скорбным навсегда томиться.

Зачем прощать? Прощенье ни к чему,
Слабак всегда потворствует злодеям,
Не доверяй ни чувствам, ни уму,
Они, как цепи духом завладеют.

Реальность - ложь, я суть её постиг,
А потому и заключён в темнице,
Жестокий бог в бессильном гневе мстит,
Да над народом созданным глумится.

Огонь духовный будет вновь гореть,
Палач с небес в войне извёл народы,
Ведь человек - коварная болезнь,
А я титан и чту свою природу.

­Простите все, кто б захотел простить...

Не предавай свой личный Зурбаган,
Пусть наяву его никто не видит,
Житейских рек размыты берега,
Седая смерть колышется в хламиде.

Под звон монет влекут сойти с пути,
Надеты маски, скрыты мимов лица,
Свободы нет, лишь зла императив,
Что на костях убитых веселится.

Украшен тир портретами слепых,
Стрелять друг в друга - рабское искусство,
Король иль царь - всегда простой вампир,
Ну а народы не приходят в чувство.

И никогда, возможно, не придут,
Гнилая кровь течёт из аналоя,
Я верю больше святости Иуд,
Чем подхалимам, что ходили строем.

Лишь Зурбаган по-прежнему стоит,
Как тест на совесть, как судьбы подкидыш,
Запретный город сердце исцелит,
Ты мёртв душой, коль сам его не видишь.

Каравеллы лунной тень,
Мыслей радужных полёт,
Поцелуи в темноте,
С королевой донных вод.

­Медно-розовый песок,
На пологих берегах,
Обретённый дивный сон,
Эбонитовый загар.

Оплети лианой рук,
Шею гибкую мою,
Как струна натянут лук,
А стрела летит на юг.

Околдованная ночь,
Медно-розовый песок,
Ароматное вино,
Как курок взведён сосок.

Страсть не в силах побороть,
Жизнь висит на волоске,
Стонет чувственная плоть,
В медно-розовом песке.

Вновь пригнал прибой волну,
Но богами решено,
Каравелла затонув,
Погружается на дно.

Шторм вчерашний пережив,
Я успел её спасти,
Мы лишь щепки в море лжи,
А за слабость ты прости.

Пусть по-прежнему закат,
Продолжает пламенеть,
Уплывает мой фрегат,
Роз шипы сменив на медь.

Ветер карты разбросал,
Закружил в водоворот,
Александра, я устал,
Истощил своё нутро.

А невыпитый портвейн,
Сквозь рябой закат глядит,
Ты не верь дурной молве,
Расставаться погоди.

Принеси колоду карт,
Я раздам, да так, чтоб в масть,
Извела меня тоска,
Как бы в омут не попасть.

Ты рядишься в даму треф,
Я - червовым королём,
Александра - это блеф,
Мы с тобой застряли в нём.

Ветер - вечный озорник,
Равнодушный до потерь,
Никого ты не вини,
Никому, прошу, не верь.

Как и в прошлые разы,
Не кичись своей виной,
Бил козырные тузы,
Не краплёный джокер мой.

Только ветер налетел,
И унёс колоду карт,
Я сижу в полночной тьме,
Не надеясь уж на фарт.

­Уйди, назойливый паяц в чванливом образе дофина,
Оставь изысканный коньяк, грустить мне, право, не с руки,
А ты давай, привычно плачь, моя курчавая Бамбина,
За дверью прячется палач, в окне мелькают мотыльки.

Да забирай скорее трость, кичливый поседевший дьявол,
Твоя нимфетка не пойдёт на ведьмовской ваш карнавал,
С зелёной феей пил абсент, на дне бездонном с нею плавал,
А на булыжной мостовой развратно в губы целовал.

И убирайся, демон, прочь - я не шучу, кинжал сжимая,
Бамбина кукла, хоть жива, я вырву ключ из жадных рук,
Она тобой заведена и роль дешёвую играет,
Но я меж вами стойко встал и прекращу твою игру.

Погасли тысячи свечей и свет серпами оскопили,
Блуждают фавны в темноте, чтоб в ночь Бамбину увести,
А, прочь оставшийся коньяк, его, конечно, отравили,
Бамбина - я не защитил и умираю, что ж - прости.

Бамбина встала на кровать, надев невинно маску смерти:
"Горбатый дьявол, ты не знал, что я капризная Судьба?
Ты слишком долго зло творил в своей нелепой круговерти,
И потому я наделю твой род обличием раба."

"Давай, вствай, мой верный паж - Бамбина руку протянула,
Ведь ты бессмертен и зачем играть любительский спектакль?"
Она взяла кривой кинжал и сердце демону проткнула,
А я оставил поцелуй у ватной куклы возле рта.

­­­Где-то возле Кюрасао,
В лазуритовой воде,
Рыб оранжевые стаи,
Парус в воздухе зардел.

Духи сгинувших корсаров,
Пьют ямайский крепкий ром,
Вольный ветер Кюрасао,
Будоражит в море кровь.

Песни розовых фламинго,
Пальм тропических призыв,
Невесомая песчинка,
Волны тёплые вблизи.

Хризолитовые пляжи,
Солнца яркого загар,
Атлантическая стража,
Охраняет берега.

Это души тех погибших,
В сильных штормах моряков,
Кто покой веками ищет,
А характер их суров.

Но мулаточка босая,
Скрасит вечер выгнав грусть,
На радушный Кюрасао,
Я когда-нибудь вернусь.

­Эти бледные пальцы не дают мне покоя,
На груди стылым утром обречённо лежат,
Утомлённое сердце наполняя тоскою,
Словно листья осенние умилённо дрожа.

Опьянённая леди, не вином, а любовью,
Как мне мил твой изгиб грациозной спины,
Тон пурпурных ланит и их малокровье,
На подушке парчовой дремлют сладкие сны.

Эти пальцы, как лезвия непокорной пантеры,
Чёрный лак на ногтях, оттеняющий свет,
В серебристый рожок мечтаний химеры,
Увлечённо гудят, примостясь на окне.

Ты свернулась змеёй, оголив ягодицы,
И неровным дыханием предвещаешь зарю,
Полумёртвых домов больные глазницы,
Смотрят в марево дымки, вняв январю.

Эти бледные пальцы так влекут и тревожат,
Льёт по крышам рассвет гранатовый сок,
Пусть судьба освятит наше странное ложе,
Я ласкаю плечо и целую в висок.

Я не жил, это только предательский сон,
Белой птицы полёт в окровавленном небе,
Ожерелье души в коридорах пустот,
Над морщинами скал лунно-матовый гребень.

Я - не я, хоть реальность твердит о другом,
В зеркалах чей-то образ нелепо подсунув,
Великан или ищущий знания гном,
Потерявший надежду, покой и рассудок.

Мир из грёз, из чужих неосознанных фраз,
Словно плаха для вечно гонимого духа,
Где со злом эликсир размешали добра,
Даже Смерть не всегда воплощалась старухой.

Чайки крик за холодной морскою волной,
Альбатрос кружит вестником давних мистерий,
Он твердит:" Ты живой, ты живой, ты живой...",
Только я глупой птице ни разу не верю.

Я не жил, а смотрел невозможный спектакль,
Злобный маг подменил при рождении душу,
И надев зачарованный, древний пентакль,
Дух не смог обмануть и Источник разрушить.

Мучительный, сумбурный дежавю,
Вступительный аккорд фортепиано,
Актёры подзабытого ревю,
Сменившие антре на ритм канкана.

Ревнители нелепых пантомим,
Утратившие совесть слишком рано,
Раскрашенные мимы в яркий грим,
Ценители тончайшего обмана.

Обрывчатый, тревожный дежавю,
За сценой оболваненные лица,
Подвластные немому волшебству,
Паяцы - трусы, воры и убийцы.

Приевшийся гнилой репертуар,
Смешные и продажные мальчонки,
Как будто заключили в гримуар,
Их мелкие и тёмные душонки.

Отчётливый, кошмарный дежавю,
Где сценаристов властью наделили,
Здесь зрители недолго и живут,
Их в хаки для потехи нарядили.

Театрик под названием Земля,
Пьеро распят, Мальвина на панели,
Бинты безостановочно кровят,
Но зрители совсем не поумнели.

Ужасный, неотступный дежавю,
Невольные, случайные актёры,
Я рабскую натуру умерщвлю,
Театр взорвать, а режиссёра - к чёрту!!!

Гадливый, тошнотворный дежавю...

Ежевичная поляна,
За серебряной рекой,
Стебли дикого бурьяна,
Тучи мчатся далеко,

Ветром-странником гонимы,
В небе аист - вольный птах,
За ольховым гаем ливень,
Шелестит в густых кустах.

Синеватых молний блики,
Пёс укрылся в конуру,
Ягод спелой ежевики,
В горсть большую наберу.

Губы липкие измажу,
В кисло-сладкий фиолет,
Берег илистый облажу,
Обнаружив свежий след.

То рыбак его оставил,
Иль пастух, что гнал коров?
Гром раскатисто картавя,
Вновь ругнулся за бугром.

Ежевичная поляна,
Будто кромка островка,
Чудным светом осиянна,
Сквозь просветы в облаках.

Ещё вверху играют джаз,
Неоценённые таланты,
Снуют у столиков кружа,
Уставшие официанты.

Я в коньяке топлю печаль,
Октябрь принёс мотив рапсодий,
Вы говорили: "Мне так жаль,
Но мы друг другу не подходим..."

Ну не подходим, что с того?
Ведь Вы меня ничем не лучше,
Зеленоглазая Марго,
Я только временный попутчик.

Быть может я слегка смешон,
В своём желании напиться,
Быть нелюбимым - моветон,
На юг летите вольной птицей.

И словно выстрел грянул миг,
В обыкновенной пошлой драме,
Вы мне сказали:" Мон ами,
О, Серж - останемся друзьями".

Поцеловали и ушли,
Спустя минуту, словно шутка,
Как будто бы из-под земли,
Возникла рядом проститутка.

Забыв про прошлые грехи,
Вновь ощущая то, что гибну,
Я ей читал свои стихи,
И спьяну называл богиней...

Уйдя в вельветовую тьму,
Блуждал с зажжённой сигаретой,
Как много в мире разных муз,
Что души бередят поэтов.

В свете газовых фонарей,
Гулко бьётся тревожное сердце,
Отголоски стаккато и скерцо,
Дождь шуршит по ветвям тополей.

Поцелуй на сентябрьском ветру,
Влажных губ на щеке отпечаток,
След касания серых перчаток,
Ваших нежных и ласковых рук.

Золотое дыханье аллей,
Лунный свет отражается в лужах,
Листья медленно в воздухе кружат,­
В свете газовых фонарей.

Мы вдвоём на пустынной земле,
Лишь туман - запоздалый прохожий,
Пробирает обоих до дрожи,
Исчезая в сгустившейся мгле.

В сонном небе, как чьи-то дары,
Рассыпается звёздная лента,
Пахнет жгучим полынным абсентом,
Мимолётного счастья порыв.

Не буди во мне интеллигента,
Лучше зверя сразу пробуди,
Я создатель мрачного контента,
Потому и часто нелюдим.

Больше, чем зимой медведь в берлоге,
Удалён от дурости людской,
Боже! Как люблю твои я ноги,
Мне ногами душу успокой.

Но по ней ходить, прошу, не надо,
Вытерта, как пол, моя душа,
И стихи последняя отрада,
За душой нет даже и гроша.

Знаешь, я не ссучился, не сдался,
Только очень сильно загрубел,
Поплавком всё в проруби болтался,
Отрицая волей свой удел.

Разбуди во мне интеллигента,
Я тебе пионы подарю,
Не считай от прибыли проценты,
И не верь, прошу, календарю.

Ладно. Извини. Опять напился.
Но не сильно, только так, слегка,
Я б в тебя, наверное, влюбился,
Если б не природная тоска.

Ох, гоню тоску я, как волчицу,
А она, приблудная - назад,
Время снова бешеное мчится,
Не давя совсем на тормоза.

­Не буди во мне интеллигента,
Ведь любовь, сама ты знаешь - зла,
И прости, что в редкие моменты,
Маску надеваю я козла.

А я, видать, влюбился снова,
Дикаркой пылкой околдован,
Она мне голову вскружила,
Дурманом чар приворожила.

Её зовут цыганка Зара,
Звени струной, моя гитара,
Пусть лунный серп июньской ночи,
Сполна нам счастье напророчит.

Не нахожу себе покоя,
Одной ей сердце успокою,
Ведь стала воплощеньем лета,
Волшебноглазая брюнетка.

Твой стан руками обнимаю,
Что будет дальше я не знаю,
И жгут огнём любви, волнуя,
На грешном теле поцелуи.

За что судьбы мне эта кара?
Неподражаемая Зара,
Непродолжительное счастье,
Что смог у времени украсть я.

В порыве не сдержала слова,
Ты вскачь пустила вороного,
Мне за тобою не угнаться,
Знать час пришёл нам расставаться.

Когда-то стоял я на краю глубокого рва, поросшего по сторонам березняком, а на дне молодыми ольхами. Июльское солнце умиротворяло уставшее от блужданий по лесистым буграм тело, невольно клонило ко сну. Ноги сильно гудели, лукошко с боровиками и сыроежками примостилось рядом, утонув в высокой траве.
"Ого-го-го..." - зачем-то закричал я, приставив ладони к краям рта в надежде услышать эхо.
"Ку-ку, ку-ку, ку-ку..." - вместо эхо отозвалась на дальней берёзе кукушка.
"Сколько мне жить осталось?" - мысленно спросил я.
"Ку-ку, ку-ку, ку-ку..."- девять раз прокуковала кукушка.
"Неужели так мало годков впереди?" - удивился я в свои двенадцать лет.
Солнечный свет всё так же дарил безмятежность, ласковый ветерок гладил кожу, тяжёлый шмель завис над ромашкой и мерно жужжал. Я сел недалеко от муравейника, глядя на суету трудолюбивых насекомых.
"Что может произойти в моей жизни за оставшееся время? Смерть от болезни, аварии, войны?" - размышлял я сидя на краю рва и глядя по сторонам. В паре километров, на лугу, за просёлочной дорогой, мирно паслись коровы, за леском на поле грохотал трактор, изредка из деревни доносились крики голосистых петухов.
"Нет, это невозможно! Я проживу, как моя прабабушка, а ей уже в ту пору было девяносто три" - негодовало внутреннее самолюбие.
"Ку-ку, ку-ку, ку-ку..." - словно издеваясь снова напомнила о себе птица.
"Экая ты обманщица, кума" - с досады я сплюнул в муравейник. Хлопотливые муравьи недоумённо ползали рядом со слюной, будто презирая меня за этот некрасивый поступок. Невдалеке была воронка от снаряда, оставшаяся со времён Отечественной войны, поросшая травой с пробившимся посередине большим кустом дикой ежевики, называемой в наших местах "жавины". Встав с земли и взяв лукошко с грибами я подошёл к кусту и остановился, поедая водянистые, кисло-сладкие ягоды.
"Ку-ку..." - снова донеслись звуки за спиной.
"Какие же мы всё-таки дураки, верим в технопрогресс, Бога, приметы, во всё, что угодно, лишь бы избежать ответственности за собственную жизнь " - подумал я и спустившись по узкой тропинке с полным грибов лукошком уверенной походкой пошёл домой, невзирая на истошные крики взлетевшей с берёзы кукушки.

Как будто мёртвый ненюфар,
Что зацелован феей льда,
И жертвой стал незримых чар,
Несправедливого суда.

Узри мой образ на воде,
Он лепестки навек склонил,
Вы хуже тысячи Медей,
Зажёгших тёмные огни.

Хтоническая фея льда,
Под маской чьей сокрытый мрак,
Соединились навсегда,
Нам кобольды скрепили брак.

В высоком гроте под горой,
Дух заключён в хрустальный шар,
Я проигравший всё герой,
Как будто мёртвый ненюфар.

Низвергнутый в сырой гранит,
Недосягаем для любви,
Но память прежняя хранит,
Как изощрённо врали Вы.

Открыт был жизненным ветрам,
И вот теперь настал итог,
Вы в сердце осквернили храм,
Несчастный погубив цветок.

Тихий стон в холодной глубине,
Ночь оплавил яркий звездопад,
То грустит русалка обо мне,
Та, что знал я много лет назад.

Песня волн, как шёпот ведьмовской,
Кем я был, скажи мне, дочь воды?
Горький плач наполненный тоской,
Освещает лунный свет сады.

Но молчит угрюмая река,
Только выпь надрывно голосит,
И ползёт прозрачная рука,
Смутный призрак грезится вблизи.

Наважденье? Прочь, отродье тьмы!
Я свечу взволнованно зажёг,
А в окне, зла чары заклеймив,
Жёлтый месяц показал свой рог.

Слабый голос рёк: "Твоя вина,
Что восстала нежить из могил,
Я твоя законная жена,
Та, что ты когда-то утопил..."

Быть не может, врёшь, бесовский род,
Ты сама давно уже изгой!
Отвечал мне призрак: "Ночь зовёт,
Я пришла, мой милый, за тобой".

Били бабу молотом,
Чтобы стала золотом,
Стала баба стервой,
На деревне - первой.

Извела супруга,
Предала подругу,
Люду на потеху,
В ночь с купцом уехала.

В поле запорошенном,
Была баба брошена,
Купчик надругался,
В Вологду умчался.

Баба же, что кошка,
Вышла по дорожке,
Прижилася спьяну,
У писаря Демьяна.

Но жила недолго,
Писарь как-то в Волге,
Утонул бесследно,
Тёплым длинным летом.

Баба же, что птица,
Ластится куницей,
К приставу Игнату,
Хоть он стар, но рада.

Баба с ним гульнула,
Деньги утянула,
Пристав в ночь под месяцем,
На суку повесился.

Баба, что гусыня,
Воз стоит и ныне,
Выскочила замуж,
За кривого Зяму.

Умер он от колик,
Баба в чистом поле,
С узелком стояла,
Долю проклинала.

Ехал Прошка лесом,
То кузнец известный,
А минул как реку,
Бабу взял в телегу.

Он по кузне ходит,
Молотом молотит,
Баба избу драит,
Да порты стирает.

Рада баба крошке,
У хромого Прошки,
Есть весомый повод,
Закалённый молот.

Не лупите сдуру,
Женскую натуру,
Может пригодиться,
Если не влюбиться.

А влюбился коли,
Потеряешь волю,
И тоска загложет,
Молот не поможет.

Баба же у Прошки,
И надев кокошник,
Глазками стреляет,
Что-то замышляет.

Оплевали его в ночь весеннюю,
Били долго, со знанием дела,
Выла сука, как оглашенная,
А Луна мутным глазом глядела.

Был невзрачным он, нищим калекой,
Христа ради у изб побирался,
Но известно, что злы человеки,
Где бы ты по земле не скитался.

И приказчик, с дружками подвыпивший,
Покуражиться, видно, решили,
Затихали стоны под липами,
Клим сказал: "Ну доволе - пришибли."

За заставой играла гармоника,
Расторопная девка плясала,
Да страдальца душа не схоронена,
Против смерти позорной восстала.

В небе вышло белейшее облако,
Поглотив неприютный Архангельск,
Рать небесная там была собрана,
Ну а он - в ней вознёсшийся ангел.

"Бог простит... - произнёс он задумчиво,
"Много раз проходил это прежде...",
Силуэт удалился измученный,
И как будто исчезла надежда.

А я влюблён, увы, не в Вас,
В пустом кафе сижу за чаем,
Звучит меланхоличный джаз,
Стуча по крыше дождь скучает.

Не Вами болен я, увы,
А просто подхватил простуду,
Пятно пожухлое травы,
В окне виднеется отсюда.

Скулит промокший тощий пёс,
Под облетевшим старым клёном,
Я, как и он душой замёрз,
Устав по жизни быть влюблённым.

Непотопляемый баркас,
К воде опасно накренился,
Ах, если бы любил я Вас,
То непременно бы женился.

Но, впрочем, хватит этих бед,
Я полюбить уже не в силах,
Стекают капли по трубе,
Упав на землю, обессилев.

Как жаль не Вами мне болеть,
Я превратился в скальный камень,
А раньше бы сумел согреть,
Касаясь тёплыми руками.

Надписи на каменных плитах исчезнувшего континента Му рассказывают о некоем Эсхенари, рыбаке из маленькой деревушки, осмелившемся войти в запретное святилище. Блуждая по лестницам в полной темноте он попал в место называемое "Глаза Смотрящего". Думая, что здесь жилище Морского Бога, которому поклонялся его народ, он упал на колени и застыл в беззвучной молитве, раскаявшись в своём безрассудном поступке и прося указать путь обратно. Никто ему не ответил, лишь из ниши в стене подул холодный ветер. Войдя в нишу Эсхенари провалился в пространство без тверди, зависнув в воздухе и перемещаясь силой мысли. Перед ним возник шар невероятных размеров, возможно больше, чем сама Вселенная. Внутри шара переливалось разными цветами бесконечное количество других маленьких шаров. Присмотревшись Эсхенари узнал в одном из них свой мир: непредсказуемый океан, рыбацкую деревню, длинный пляж из белого песка. Его мир был бирюзово-жёлтым, а соседний иссяня-чёрным. Неведомые стальные птицы летали в небе, железные насекомые ползли по земле, сея смерть и разрушение. В розово-голубом мире армады непонятных студенистых существ шли друг на друга с оружием и погибали, все они были единокровными братьями. В пёстром мире родители приносили в жертву собственных детей ради Великой Идеи. В мире бронзовом уродливая Богиня-Мать кастрировала ритуальным серпом всё мужское население, в оранжевом мире сумасшедший старец по имени Единосущный для развлечения устраивал землетрясения, извержения вулканов и потопы, обрекая немногочисленных выживших на мучительную смерть.
Эсхенари осознал, что все эти шары есть одно существо, которое в его мире называли Морским Богом, а в иных мирах другим неисчислимым количеством имён. Не смотря на разницу все шары объединяло одно - везде насилие было поставлено на поток, жрецы у алтарей постоянно требовали жертв, умерший в одном мире мгновенно возрождался в другом, где муки были ещё изощрённее. Многоцветный шар мерцал, нависнув над Эсхенари зловещей глыбой.
"Я - твой Бог!" - запищал огромный шар.
"Мы все - твой Бог..." - зашипели разноцветные шары.
Эсхенари понял, что реальности всех миров являются одновременно и сознанием шара-монстра, они неразрывно связаны. Сознание творит реальность, реальность является сознанием. Объятый ужасом Эсхенари рванулся прочь от зла и оказался в запретном святилище. Что дальше - неизвестно. Континент Му поглотила вода.
Каменные плиты были обнаружены в тысяча девятьсот семьдесят втором году археологической экспедицией Сократиса Цистопулоса на Маркизских островах, некоторое время хранились в местном музее, а затем бесследно исчезли.

Ты откуда, крикливая чайка?
В сером небе над морем зависла,
И зовёшь кого-то печально,
Растревожив случайные мысли.

Может смерть косу точит до срока,
Чтоб исполнить обет нынче давний,
Спит маяк чужой и высокий,
Лижут волны холодные камни.

Пустота в одинокой Вселенной,
Ни любви, ни надежды, ни веры,
Словно вырвавшись в муках из плена,
Дух стремится за стратосферу.

Птица-чайка, судьбины вещунья,
Крик протяжный несносен и злобен,
Потому утром хмурым грущу я,
Что летать, как она не способен.

Лишь маяк вонзившийся в небо,
Как титан утративший память,
Оттеняет извечную небыль,
В облака упираясь руками.

Ты знаешь, я почти что всё сказал,
Мне нечего, наверное, добавить,
Замолк разочарованный вокзал,
Тень кошкой пробежала между нами.

Глядят глаза янтарных фонарей,
Как злые, полусонные таксисты,
Я потерял опору на земле,
Надеясь, что в любви найдётся пристань.

Прощай! Рука холодная легла,
На тонкое, дрожащее запястье,
Наш поезд затерялся во вчера,
Растратив по пути вагоны счастья.

Молчания нависшая стена,
И запах от коктейля "Маргарита",
Смеётся заплутавшая Луна,
А в сердце дверь на сто замков закрыта.

Товарняков басистый контрабас,
Гудков неблагозвучное сопрано,
Я покидаю несомненно Вас,
Дешёвым коньяком врачуя раны.

Примечание: термин «сопранист» употребляется в отношении мужского вокала — контратенора, в наиболее высокой его тесситуре.

В самой глуши, под раскидистым деревом,
Ходит на цыпочках скромная лапочка,
Юное тело объятое демоном,
Нет, не добра Красная Шапочка!

Волк заплутавший - голодный, измученный,
Спрятавшись сел под лесными кустами,
Красная Шапочка шепчет зверюге:
" Ну же, иди, угощу пирожками..."

Чувствует волк нюхом опасность,
Ветер злорадно кроны качает,
В дом зовёт девочка в шапочке красной:
"Бабушка ждёт, попотчует чаем."

И повязав волку на шею,
Тонкую ленту, волшебную ленту,
Тащит беднягу она за ошейник,
Филин пернатый ухает где-то.

Вот и домишко в глубоком овраге,
В бледных поганках прогнившая крыша,
В плесени стены, изъедены влагой,
Волк заскулил, просит девочка: "Тише..."

Бабушка та - старая ведьма,
Голос её хрипл и простужен,
Волку сказала:"Не бойся, мой бедный,
Будешь теперь Красной Шапочке мужем".

Так и сгубили несчастного волка,
Сердце его стало, как камень,
С Шапочкой Красной счастье недолго,
Если прельститесь её пирожками.

Когда-то я любил тебя коварную,
Шатенку с цветом глаз "цветущий лён",
Слагая подшофе стихи вульгарные,
Куражился что сил судьбе назло.

Не думая, что это наваждение,
Спешил на твой волнующий призыв,
Как часто жизнь в процессе обольщения,
Нам дарит бесполезные призы.

А поначалу кажется, что вот оно,
Что лучшей на всём белом свете нет,
Любовь из обоюдной страсти соткана,
И дыма тонких, мятных сигарет.

Но если разобраться и задуматься,
То это просто был судьбы каприз,
Шатенка в блузке и с вишнёвой сумочкой,
Ты мне случайно выпала, как приз.

И я тебе подарком был ниспосланным,
Ах, если бы ушла вся эта зыбь!
История банальна, даже пошлая,
Не подошли друг другу, как призы.

Ты из гарпий, коварных и злых,
Что летают и ищут потехи,
А последний законный жених,
Потерял в краткой битве доспехи.

Те мужья, кто достали мечи,
От мечей непременно погибли,
Есть извечная сущность причин,
И подтекст у Коранов и Библий.

Но не смей доверяться судьбе,
Обречённая женщина-птица,
Я порочный, надменный плебей,
Ну а ты - в жёстких перьях убийца.

Обольсти, влей в уста сладкий яд,
Позови на смертельное ложе,
Ты - Прокруст, Тиамат, ты - Пилат,
Крыса жалости разум не гложет.

Мглистым утром - устала, бледна,
Прилетела ко мне без причины,
Злая гарпия - выпьем вина,
Я дух снов, хоть похож на мужчину.

Излечу от вселенской тоски,
Стану вечной, блуждающей тенью,
Седина побелила виски,
Ты моё в зеркалах отраженье.

Пока горят огни притонов,
Развозят светских дам кареты,
А дождь играет монотонно,
На черепичных крышах где-то,

Я в пустоте ищу спасенье,
От безнадёжности немея,
И из зеркал, как наважденье,
Глядит абсентовая фея.

Случайный спутник мой с размахом,
Живёт, наверное, по праву,
Бросая обожжённый сахар,
В зеленоватую отраву.

Пусть дух не райский сад идиллий,
А облечённый в тело с кровью,
Мы оба фею полюбили,
Всепоглощающей любовью.

Ведь эта фея неустанно,
Освобождает ум из плена,
Была любовницей Сезанна,
Анри Матисса и Верлена.

Фонарь канаву освещает,
За гранью тротуарных линий,
Я губы феи ощущаю,
Со стойкой горечью полыни.

Мы все распяты на крестах,
На полумесяцах и звёздах,
В аду свободные места,
А в душах демоны вьют гнёзда.

Костёр любви успел дотлеть,
Мой дух, не дай мне умереть...

Не дай погаснуть в вечной тьме,
Огню, который первозданен,
И в колесе бегущих лет,
Стать тем, кто не избегнул дани.

Из рук жестоких вырву плеть,
Мой дух, не дай мне умереть...

Сомнений крепкая стена,
Разрушена тараном воли,
Змеиный яд испит до дна,
Разбит алтарь постылой боли.

Как сердцу разум одолеть?
Мой дух, не дай мне умереть...

Не телу, нет, к чему оно?
А сущности, что за пределом,
Я суть постиг - мы в мире снов,
Зачем тогда мне это тело?

Дух вечен, иллюзорна смерть,
О ней нет смысла сожалеть...

Сорвался снег с оцепеневшей крыши,
Замёрзший дворник ломом колет лёд,
Занесены дворов январских ниши,
Бродяга-ветер затрубил в фагот.

Вдали висит трепещущее солнце,
Отливом бледным город осветив,
Раскрасил иней зимнее оконце,
Угрюмый кот скучает взаперти.

Сверкает лёд соцветием узоров,
Как обронённый ценный адамант,
Застыв навек, смотря на мир с укором,
Край неба держит каменный гигант.

Печной трубы дымящаяся лента,
Взметнулась ввысь, как будто каланча,
У двух сердец, что затерялись где-то,
Горит любви неровная свеча.

Позёмка ведьмой шастает за домом,
Пух снежных птиц усыпал календарь,
Парк старый спит, в больной, тревожной коме,
Здесь безраздельно властвует январь.

Царь царей, в небе россыпь мерцающих звёзд,
Посмотри, им неведомы горести смертных,
Лунный серп проплывает у каменных гнёзд,
Как и люди, потерявшись в мирской круговерти.

Отодвинь - позолоченный полный кувшин,
В нём вино превратилось в стоячую воду,
Во дворце, в эту ночь прилетающий джинн,
В темноте среди комнат пустующих бродит.

Валтасар! Вавилон этой ночью падёт,
Разделён на потеху мидянам и персам,
Бог войны за воротами прочными ждёт,
Он привёл крови жаждущих вестников смерти.

Что молчишь, не поверив священным словам,
Видишь страх на испуганных лицах наложниц?
Власть твоя скоро станет навеки мертва,
Оттого и на сердце жестоком тревожно.

Пей вино, уж готовы для битвы мечи,
Ты падёшь и погибнешь на помощь зовущим,
Скорбный крик за полётом стрелы прозвучит,
Царь царей, зря себя посчитал всемогущим.

Ты сильная девочка - знаю,
И выплывешь в жизни, но всё же,
Хотелось, чтоб день догорая,
Печалью тебя не тревожил.

Судьба, да уймись, сколько можно,
Зачем селишь в душах усталость?
Любил тебя, помнишь - до дрожи,
Ты в сердце навечно осталась.

Мне жаль, что с тобою не рядом,
Когда ты в раздумьях немеешь,
Сказать чтоб заботливым взглядом,
Что вновь возродиться сумеешь.

Ты Феникс - свободная птица,
И сколько бы рок не тревожил,
В полёт снова дух твой стремится,
Ты Феникс и знаешь - я тоже.

Пусть будет прямою дорога,
Закроется горестей дверца,
Хочу передать тебе в строках,
Частицу горячего сердца.

Заснежен Гомель полусонный,
Явив озябнувшее утро,
Покрыты ветви перламутром,
Украсил иней свет оконный.

Троллейбусы едва крадутся,
За ленты проводов схватившись,
Пропало, в небе растворившись,
Луны разбившееся блюдце.

А солнца призрак бледно-жёлтый,
Над Новобелицей поднялся,
По крышам снежным повалялся,
И осветил проёмы комнат.

Вчера петарды, фейерверки,
Взрывались в праздничном экстазе,
Угаснув опадали наземь,
Сияли, а затем померкли.

Прохожий, мятый и опухший,
Считает отрешённо деньги,
Чтоб вылечить синдром похмельный,
Да оливье доесть на кухне.

И я болванчиком китайским,
Сижу на плюшевом диване,
Идти помыться что ли в ванной?
В хрусталь ли ром налить ямайский?

А солнце выше, снег искрится,
Природа словно обновилась,
Душа как будто вновь родилась,
И Лошадь Огненная мчится.

Уведи меня в ночь,
В царство вечных снегов,
Льдов индиговых дочь,
Я утратил любовь,
Уплывает луна в край замёрзших могил,
Я себя погубил, сам себя погубил...

Острых пиков ряды,
И молчание скал,
Перламутровый дым,
Отраженье зеркал,
Оплывает свеча, воск стекает на стол,
Затерялись следы в этом мире пустом.

Тлеет где-то очаг,
Герда спит сладким сном,
Я душою зачах,
Мне уже всё равно,
Вдалеке океан под тяжестью льдин,
В мир, где ждёт синева, Королева - веди...

Возле ратуши лишь,
Бледный светит фонарь,
Да безмолвная тишь,
Ткёт холсты у окна,
На постели в тепле Герде видится сон,
Королева к себе Кая в небе несёт.

Занесло в саду моём дорожку,
Нынче, знаешь, снежная зима,
Намело, насыпало к порожку,
Стылый ветер шастает впотьмах.

Он спешит и воет меж домами,
Вызвав скрип иссохших половиц,
Целовать синюшными губами,
На ветвях окоченевших птиц.

И собак попрятавшихся в будках,
Да случайных путников-людей,
Снег идёт уже вторые сутки,
Но просвета не видать нигде.

Закружила за сараем вьюга,
Твердь укрыла саваном из льда,
Наградив симптомами недуга,
Как мои прошедшие года.

Замело, да так, что не пробраться,
Вот с утра лопату в руки взял,
Эх, до счастья ею б докопаться,
Я б тогда душою не хворал.

Со стихией бьюсь вонзив лопату,
Папироской яростно пыхтя,
Снежный тюль - сердечная отрада,
Работёнка, право же - пустяк.

Отогреюсь дома крепким чаем,
Погляжу сквозь зимнее окно,
Я покой душевный привечаю,
Тот, который позабыл давно.

Увозили меня на погост,
Ветер русые кудри трепал,
А дьячок суховатый, рябой,
Вслед за гробом идя хохотал.

То ли спьяну, а то ли со зла,
Мне про то никогда не узнать,
Тень меж нами навеки легла,
И молитвой её не прогнать.

Положил он тогда на глаза,
Пару медных, потёртых монет,
Разыгралась шальная гроза,
Гром ругался подводе вослед.

Конь заржал, закрестился дьячок,
Уж не пряча ехидный оскал,
Из-под рясы дьячка вылез чёрт,
Да рукою мне вслед помахал.

Увозили меня на погост,
Но не вышел никто провожать,
Чёрт земли лишь на гроб кинул горсть,
И пустился к обедне бежать.

Я исчезну в пучине обесцененных лет,
Затерявшихся дней, перевёрнутых истин,
Пролетевших минут, светофорных огней,
Опадающих осенью ветром сорванных листьев.

И не буду жалеть, что недолог мой век.
Для страданий юдоль не назвать колыбелью,
Посмотри как смеётся мертвенный снег,
Птиц замёрзших укрыв погребальной постелью.

Ты запомни лицо, я уже не вернусь,
Только вязью из строк, словно иней на окнах,
На страницах стихов в полутьме распишусь,
При сиянии лунном, равнодушном и блёклом.

Паутина ролей, мелкий бисер из фраз,
Короли и герои в могилах истлели,
А разорванной нити нагретый вольфрам,
Занесут в феврале ледяные метели.

Посмотри на лицо, маски я не носил,
На руинах мирских зацветут анемоны,
Старый кукольник-шут мучит нас что есть сил,
Электрический ток укрощает нейроны.

Я теперь только тень за пыльным стеклом,
Абсолютный изгой, блуждающий призрак,
На планете кричит народившийся клон,
Принуждённый богами к имитации жизни.

Чудесный день...Как на душе светло,
Застывший мир заснеженных деревьев,
Лимоном солнце над землёй взошло,
Хрустальный воздух дребезжит в деревне.

Молочный снег, он холоден и чист,
Растаял флёр прошедшей тёмной ночи,
И дарит солнце бледные лучи,
Фотонов счастья расплескав клубочек.

Поёт душа в плену январских грёз,
Вдыхая радость утром на морозе,
Блестит искрясь природы серебро,
На стёклах иней кистью вывел розы.

Ушла печаль, что мучила вчера,
Замолк и ветер, что качал берёзы,
А свет лучистый посреди двора,
Из нитей жёлтых сотворил мимозы.

Укрыл сугроб просевший палисад,
Сирень упрятав в зимнюю одежду,
Безмолвно дремлет убелённый сад,
Чудесный день, дарующий надежду.

В сигаретном дыму больше нечем дышать,
Красит губы печаль тонкой, чёрной помадой,
Расторопный гарсон дверь открыл не спеша,
Зазывая на улице лысых демонов ада.

Вы сидите напротив с отрешённым лицом,
Оттеняя убранство позолоченных кресел,
Повторяя слова, словно видите сон:
”Умереть и воскреснуть, умереть и воскреснуть...”

Бестолково смеясь на парижский манер,
Увлечённый артист стих читает с эстрады,
Суматошные тени бегут по стене,
Растворяясь за окнами в царстве зимнего сада.

Дорогой портсигар на дубовом столе,
Ваш нелепый мундштук до молекул порочен,
Бродит призрак надежд в фиалковой мгле,
Обещая распутство наступающей ночи.

За соседним столом глаз не сводит он с Вас,
Юный ветреник, мот, лизоблюд и повеса,
И беззвучно кричит этот глупый анфас,
Как легко умереть и как трудно воскреснуть.

Да уж хватит, пойдёмте... Бросьте временный сплин,
Этикет ни к чему и законы нарушу,
Мне не надо, Мари, нынче плотской любви,
Я сегодня спасу Вашу бедную душу.

В попытке вернуть себя,
Бьюсь в стёкла ночным мотыльком,
В глухой тишине скорбя,
О ком? Ты скажи, о ком?

Скулю в голубых снегах,
Как будто бездомный щен,
А ветер приносит гарь,
Зачем? Объясни, зачем?

Угаснет, как свечка век,
Где люди уйдут во тьму,
И нужен ли человек?
Кому? Прошепчи, кому?

Нам врут, чтоб запутать след,
С амвонов, экранов, книг,
Растаяв в холодной мгле,
Погашены душ огни.

А может и правда жить,
Не чувствуя, не любя?
Натянута жизни нить,
В попытке вернуть себя.

Но не подведён итог,
Пусть даже успел устать,
Войной ополчусь на зло,
Чтоб дух снова смог летать.

В голове моей кукольник, кукольник,
Он за ниточки дёргает, дёргает,
Наполняя внезапными звуками,
Оскверняя стремление к гордости.

На душе моей чёрные, чёрные,
Тени длинные тянутся, тянутся,
А по воле направленной чёртовой,
Из зеркал смотрит вкрадчиво пьяница.

И с глазами томными, томными,
Да руками бледными, бледными.
На столе пляшет ведьма клеймёная,
Разливает вино в кубки медные.

Издевается: "Ну-ка же, ну-ка же,
Острый ножик выточи, выточи..."
Веселится чокнутый кукольник,
Растянув до предела все ниточки.

А я выточу ножичек, ножичек,
Перережу им линии, линии,
Зря смеёшься, безумная кошечка,
Я теперь называюсь по имени.

Не остаться чтоб с куклами, куклами,
Дни травиться ядами, ядами,
Ненавистен театрик обугленный,
Ухожу я туда, где рады мне.

Короткая зимняя оттепель,
Иллюзия близкой весны,
Сосульки нависшие гроздьями,
На крыше покатой видны.

Скрываются в утреннем мареве,
Застывшие сонно дома,
Согнулась рябина усталая,
На веточках снега кайма.

И жмутся озябшие голуби,
Друг к другу под низким ларьком,
Склонив озадаченно головы,
Что делать, удел их таков.

А мне ни минуты не верится,
В привычный природный обман,
Ведь завтра вернётся метелица,
Чтоб снова хлестать по домам.

Так в жизни случается оттепель,
Но завтра уж ждут холода,
Как будто судьба шепчет :"Вот тебе...",
Пласируя стразами льда.

Твои глаза - неровный лунный свет,
Он невесом, обманчив, тускл и бледен,
В альков любви, молю, спустись ко мне,
Небесных сфер непознанная леди.

Я позабыл слова и имена,
Миазмы боли отравили душу,
Каких богов ты блудная жена?
Пусть волчий вой постылый сон нарушит.

Но ты молчишь... Лишь бродит в вышине,
Белёсый диск, как лик бесплотной дамы,
Прозрачный свет на матовом окне,
Седой алхимик вылил амальгаму.

Царица-ночь, владычица миров,
Треножник твой горит огнём свинцовым,
И я растерян, словно бедный Ной,
Змеёй сомнений туго окольцован.

Покой нарушен смехом ледяным:
" О, глупый смертный, близок час расплаты,
Я не гожусь тебе на роль жены,
Прими забвение из рук Гекаты".

По морозцу в день январский,
Сани весело несли,
Заблестели Ваши глазки,
Глубиной к себе влекли.

Колокольчики-бубенчики,
Переливчато звенят,
Ну не будьте так застенчивы,
Поцелуйте же меня.

Институтка Лизавета,
Я, как мальчик в Вас влюблён,
Раздаётся песня ветра,
Обижаться - моветон.

Колокольчики-бубенчики,
Словно вестники судьбы,
На пути её изменчивом,
Верстовые ждут столбы.

А пока же мы так молоды,
А пока - так горячи,
Как, мой ангел, Вам не холодно?
Солнце миру шлёт лучи.

Колокольчики-бубенчики,
Сколько лет умчалось вдаль...
Вы с другим, увы, повенчаны,
А со мной живёт печаль.

Светофоры на перекрёстках,
Жрецы дорожного культа,
Столбов железных наросты,
Встречают хмурое утро.

Качает маятник жизни,
Рукой механической время,
Я - тень, потерянный призрак,
Идущий в пропасть со всеми.

Молчит оцифрованный разум,
Смирившись с ролью мишени,
Разбились осколками фразы,
В плену иных прегрешений.

Черёд людских поколений,
Утратил сомнений опоры,
Глазами быков на арене,
Краснеют вдали светофоры.

Гомункулы в хрупких ретортах,
Зеркальных нейронов отростки,
Стоят светофоров когорты,
На уличных перекрёстках.

Как будто это не со мной,
В водовороте канул год,
Смотрю в замёрзшее окно,
Вновь переменчив небосвод.

Привычен серебристый снег,
И веток занесённых голь,
Мерцая манит в вышине,
Звезда по имени Алголь.

Снежинок колкий алебастр,
Устлал поверхность у земли,
Где мириады зимних астр,
Из мелких льдинок расцвели.

А в небо просится душа,
Там мир зовёт к себе иной,
На йоту ближе быть, на шаг,
К той переменчивой, тройной.

Сосулек матовых нарост,
Меж двух реальностей межой,
Зачем влечёт свет дивных звёзд,
Такой далёкий и чужой?

В поле снежная стынет постель,
У зимы инеистые ткани,
А хохлатая свиристель,
Прилетела ко мне утром ранним.

Нет еды в занесённом лесу,
Гроздья ягод замёрзших - отрада,
Свиристель распушила красу,
На провисших ветвях винограда.

Как пуглива! Как зорко глядит!
Птичья жизнь, безусловно, не сказка,
Погоди улетать, обожди,
Нынче ягоды клюй без опаски.

Но судьба всем стремленьям назло,
Птице что-то, видать, нашептала,
Свиристель рванулась в стекло,
И ударившись сильно - упала.

Взял её я с холодной земли,
Отогрел в приветливом доме.
Отпустил - вот уж птица вдали,
Улетела. Вновь сад в зимней дрёме.

Может это людская душа,
Светлым утром приюта искала?
Чай остывший я пью не спеша,
Ведьма-вьюга кадриль заплясала.

В долгих думах застыл за столом,
Под мотив надоевшей метели,
Часто бьёмся мы в жизни в стекло,
Как наивные свиристели.

Вам - карета, мне - ломбард,
Проиграл судьбе я в карты,
Будь ты проклят, ранний март!
Как избегнуть вновь азарта?

Не мошенничай, судьба,
Здесь краплёная колода,
Вам, мой ангел, мил кабак,
А меня влечёт свобода.

Вам - монеты, мне - печаль,
Вам - грехи, а мне попытки,
Я любил Вас, очень жаль,
Ведь любовь сплошная пытка.

Вы смеётесь, ну и пусть,
Ваш удел - менять партнёров,
Ну а мне дороже грусть,
Да и та уймётся скоро.

Тот мужчина в цвете лет,
Вас одарит и полюбит,
Я непризнанный поэт,
Мне претят так Ваши клубы.

Вы торгуете собой,
Я бомжей веду согреться,
Дорогая - я изгой,
Но с огнём в озябшем сердце.

Вам - Мальдивы, мне - покой,
Поиграли, ну и хватит,
Вы по пляжу вновь нагой,
Ну а я хожу в халате.

Дочитала - так сожги,
Новых писем не отправлю,
Мы с тобою не враги,
Я тоску вином расплавлю.

Вам - играть, а мне - болеть,
Поболею и забуду,
Я - Весы, а Вы же - Лев,
В Вашем прайде я не буду.

Порычите на меня,
Укусите, мне не жалко,
Лишь саму себя виня,
Вам - моменты , мне - закалка.

Чей слабый доносится стон,
Прервав затаённые думы?
То ветер стучится в мой дом,
Настойчиво, скорбно, угрюмо.

"Бон-бон, бон-бон"...,
Во тьме дребезжит колокольчик,
На ликах истёртых икон,
Прошедшего времени росчерк.

Уймись же, постылый мотив,
Звонарь неизвестный - исчезни,
Ты ангел иль бес во плоти?
Звук этот - симптомы болезни.

"Бон-бон, бон-бон...",
Вдруг сердце забилось сильнее,
Смерть гладит иссохшей рукой,
Уснувшие грустно аллеи.

О, ветер, ответь, не томи!
Он, стылый, прошепчет несмело:
"Душа твоя медью звенит,
Как уголь она почернела."

"Бон-бон, бон-бон...",
Нет мочи терпеть, нет уж силы!!!
Смерть молвит: "Собой не прощён,
А я тебя жду и простила".

В море бурном крутит лодку,
Своры туч свинцом налиты,
Крики чаек в тёмном небе,
Волны бешено ревут,
Но рыбак бесстрашный Олаф,
Став скалой и монолитом,
В пятый раз закинул невод,
А русалки сети рвут.

И поют смертельным гимном,
Злые ведьмы из пучины,
Погубить его желая,
По воде хвостами бьют:
"Ты погибнешь, ты погибнешь!!!
Вызов бросивший мужчина,
Покорись, с судьбой играя,
Над тобой свершён уж суд..."

"Нет!" - смеётся громко Олаф,
Ветер рвёт, как спички вёсла,
Руки больше не удержат,
Разозлился водный бог,
Олаф молвит: " Успокойтесь,
Я вернусь обратно в Осло,
И напьюсь в харчевне первой,
Заказав глинтвейн и грог."

Кружит альбатрос над лодкой,
Словно дух из Преисподней,
Волн стена почти до неба,
Миг - и лодку поглотит,
Волк морской - людей порода,
Не страшны героям воды,
Полон рыбы прочный невод,
Олаф наш домой спешит.

Заказав в харчевне первой,
Грог с глинтвейном и закуску,
Заплатив блондинке кроны,
За короткую любовь,
Потрепала буря нервы,
Снова жизнь вернулась в русло,
Только тех лишь смерть не тронет,
Кто смеётся над судьбой.

Скоро грянет весна хороводом ручьёв,
Липкий снег измождённо под солнцем осядет,
Стайки вечно болтливых и худых воробьёв,
Пролетят над верхушками голого сада.

Я очнусь, как медведь, из берлоги уйду,
Прожигать свою жизнь и растрачивать время,
Сколько выбросил лет навсегда в пустоту,
Сколько лет мне осталось нести дальше бремя...

Или лучше навек раствориться в зиме?
Снова вишни цветеньем ранят бедное сердце,
Ты не тай, подожди - грязный мартовский снег,
Чтоб оставить покоя незакрытую дверцу.

Пусть за мудрость платил дорогою ценой,
Но нашёл свой приют, там, где время не властно,
Пятьдесят первый март засмеётся в окно,
С лиц землистых сорвав приросшие маски.

А пока есть ещё пара длинных недель,
Обманула чтоб ум иллюзия счастья,
Одинокий фонарь горит в темноте,
И рыдает душа, призывая ненастье.

Скоро сволочь-весна поцелует меня,
Черногубие рта скрыв зелёной помадой,
Я исчезну, как снег, тая день ото дня,
Зыбким стылым туманом над ветками сада.

Трава примята, ушёл вчерашний ливень,
Повисли капли на листочках у куста,
Вдаль облака бегут неторопливо,
Грозой измучена небесная верста.

Среди ветвей щебечет нудно птица,
Разбужен разум, вновь не смог уснуть,
Мир мнимых грёз в сознании клубится,
Как полуявь, как призрачная суть.

Цветущих лип взлохмаченные кроны,
Освящены святой водой дождя,
На проводах досужие вороны,
В глубины луж в молчании глядят.

Из никуда спешат и в ниоткуда,
Воздушных сфер крылатые ладьи,
Жасмин немой - природы хрупкой чудо,
Растёт у грубой крашеной скамьи.

Июньский день, запахло свежей мятой,
А на заборе виснет дикий хмель,
Умчался ливень и душа помята,
Как будто холостяцкая постель.

Покой и тишь. Укрылся где-то ветер,
В лучах зари свекольная ботва,
Плетёт паук в сарае ветхом сети,
Душистых трав в лугах разлит отвар.

Может нынче я устал?
Снятся мне кошмарики,
Президентом будто стал,
Полиграф, что Шариков.

Я то что? Я - ничего,
Власть - она от Бога,
Голосую за него,
Лишь меня не трогай.

Только сообщу о том,
( это между нами),
Бегал раньше кобелём,
Он промеж домами.

То побои, то тычки,
Пёс к тому приучен,
Как же это, мужики?
Президент? Вот случай.

Так вчера с утра включил,
Спьяну телевизор,
Глядь, а в кресле он сидит,
Прямо в лучшем виде.

Да и учит жить, подлец,
Мол, от рук отбились,
Я отставил холодец,
Где мы очутились?

Полиграф же всё бубнит,
Папироску курит:
"Изведём котов, как гнид,
Жить, как в масле будем".

Докатились, вот дела!
Разве кот повинен?
Трамп в Гренландии хотел,
Извести пингвинов.

А на улице везде,
Сплошь его плакаты,
В фрак там Шариков одет,
Хоть слегка поддатый.

И гундосит в микрофон,
Кланяйтесь, мол, в ноги,
А не то дождётесь вон,
Подниму налоги.

Ах ты сволочь! Ах ты мразь!
Раньше жрал из бака,
Да любил помои красть,
В образе собаки.

А теперь вот президент,
Кто избрал дебила?
Не подъедешь к нему, нет,
На хромой кобыле.

Не подумайте чего,
Власть - она от Бога,
За неё душой всей, вот,
Лишь меня не трогай.

Я за власть хоть счас умру,
И проголосую,
Только что-то не пойму,
Хоть и претендую.

Может просто не дорос,
Знать, ума не будет,
Отчего приблудный пёс,
Воду баламутит?

Впрочем это просто сон,
Перебрал портвейна,
Власть мы любим испокон,
И благоговейно.

У пристани Гавра крикливые чайки,
Врезаются в волны с туманных небес,
Скажи, капитан, а ведь не случайно,
Морскую дорогу ты выбрал в судьбе?

Зачем же тоску залил крепким ромом?
Ты скор на расправу, не быть бы беде,
Пусть нет у тебя приюта и дома,
Но не утони в этой пьяной воде.

Сколь миль исходил, сколь видел ты в свете,
Сколь бит был нещадно жестокой судьбой?
И только солёный, пронзающий ветер,
На время дарил на сердце покой.

На правой руке наколоты маки,
А в памяти след тропических бурь,
И профиль печальный той юной малайки,
Когда ты в ночи покидал Сингапур.

Назавтра вновь в путь, до далёкой Ямайки,
Ну пей же отраву, раз невмоготу,
­У пристани Гавра крикливые чайки,
А взгляд твой тяжёлый глядит в пустоту.

Время - лживая маска,
Время - пьяный сатир,
На кимвале играет,
В сладострастной улыбке,
Расползаются краски,
Мозаичных картин,
Разум грани стирает,
В ирреальности зыбкой.

И заносчивый Хронос,
Хаос древний призвав,
Душит жизни людские,
Чешуйчатым змеем,
Золочёные троны,
В кривых зеркалах,
Смоют волны стихии,
А душа онемеет.

Личный сумрачный Тартар,
Примет призраки тех,
Кто поверил в божественность,
Зла в этом мире,
Сдав краплёные карты,
Для грубых утех,
Смерть исполнит торжественно,
На разбитом клавире,

Какофонию страха,
Безнадёжности вальс,
Из глубин вызывая,
Первородного зверя,
Пусть тела станут прахом,
То фальшь естества,
Нет величия рая,
Как и ад - только двери.

Мир у времени узник,
Но оно лишь мираж,
От былых алтарей,
До фракийских святилищ,
Годы жизни не груз,
А чужая игра,
Где безмолвных людей,
Боги вновь не простили.

Мотыльки, мотыльки в синем сумраке,
Демон ночи напрягся от злости,
Обнимает за шею безумие,
Светят фосфором белые кости.

Обнажённые стёкла оконные,
Рвутся в сердце хрустальные струны,
Воспевают пять ведьм беззаконие,
Вырезая священные руны.

И обмякший, поникший, измученный,
Я взираю, укрывшись за шторой,
Пробирается кто-то за сучьями,
Чтоб настигнуть, наверное, скоро.

Не гони, не гони сердце к гибели,
Не царапай лицо, липкий страх,
До меня уже многие сгинули,
Силуэты сокрыв в зеркалах.

Никого, никого в синем сумраке,
Лишь вдали в отражении смутном,
Скорбный ангел, рассеян, как сумерки,
Словно бремя несёт миру утро.